Лебяжье|Страницы истории|1939 - 1945 гг.

"Залпы с берега"
Мельников Пётр Егорович

Текст скопирован с сайта "Военная литература"
Проект "Военная литература": militera.lib.ru
Издание: Мельников П.Е. Залпы с берега. — М.: Воениздат, 1971.
Книга на сайте: militera.lib.ru/memo/russian/melnikov/index.html
Иллюстрации: militera.lib.ru/memo/russian/melnikov/ill.html
OCR, правка: Александров Константин (constantin_g_al@mail.ru)
Дополнительная обработка: Hoaхer (hoaxer@mail. ru)
Литературная редакция М. Б. Новикова

{1}Так помечены ссылки на примечания. Примечания в конце текста
[1] Так помечены страницы. Номер страницы предшествует странице.

Мельников П.Е. Залпы с берега. — М.: Воениздат, 1971. 256 стр. с портр. (Военные мемуары.) Тираж 65000 экз.

Аннотация издательства: Гитлеровские войска, не считаясь с потерями, стремились овладеть так называемым ораниенбаумским пятачком — небольшим участком побережья Финского залива. Советские солдаты и военные моряки крепко удерживали этот важный плацдарм. Он надежно прикрывался мощным артиллерийским огнем с фортов Красная Горка и Серая Лошадь. Автор книги — командир батареи двенадцатидюймовых орудий — пишет главным образом об артиллеристах, о том, как они обеспечивали оборону ораниенбаумского пятачка, подавляли вражескую артиллерию, обстреливавшую Ленинград, а затем содействовали наступлению наших войск с плацдарма, разгрому врага у стен города-героя. Книга рассчитана на массового читателя.

С о д е р ж а н и е

Глава первая. Остров Бьёрке

Перед бурей
Тревога
К бою!
По фашистской колонне!..
Стоять до конца!
Выигранные поединки

Глава вторая. Хмурая осень

Мы еще вернемся!
Ораниенбаумский пятачок
В «Лебяжьенской республике»
Неприступный редут

Глава третья. В блокаду

Главный калибр
Ханковцы
Зимние будни
Передний край
Дни становятся светлее

Глава четвертая. В визире — враг

Наш левый фланг
Провожаем в бой корабли
Эхо Севастополя
«Мины выбросить и забыть!..»
Воодушевляющие вести

Глава пятая. Атакующий форт

Накапливаем силы
Подготовка
Началось!
В наступлении
Ленинградский салют

Глава шестая. Зори победы

Пушки смотрят на север
Последние удары
На запад!
Вспоминая огненные годы...

Примечания
Список иллюстраций

--------------------------------------------------------------------------------

Глава первая.
Остров Бьерке

Перед бурей

Не помню, какими путями быстрокрылая флотская молва донесла до нас в августе сорок первого года этот забавный эпизод. Во всяком случае, нахохотались мы вдоволь.

А рассказывали вот что. В боях под Нарвой был сбит немецкий бомбардировщик. Летчик выпрыгнул с парашютом и оказался в плену. На допросе поинтересовались, какое он имел боевое задание. Немец охотно ответил: «У вас по железной дороге ходит какое-то морское сооружение, называемое «барбакадзе». Оно приносит германским войскам большие неприятности. Нам приказано его уничтожить».

Григорий Иосифович Барбакадзе был всем нам знаком. Он командовал 180-миллиметровой батареей железнодорожной береговой артиллерии. Я знал его еще по училищу — он был старше меня по выпуску на три года.

Смех смехом, но, видно, крепко насолила противнику его батарея. И нам было лестно слышать такое о своем товарище по оружию, собрате по береговой обороне. А вместе с тем — от этого никуда не денешься — щемила зависть. Григорию хорошо — он воюет по-настоящему, с размахом, с широким маневром. А мы...

Да, война изменила взгляды на многое. Предметом зависти береговых артиллеристов стала подвижная батарея, [4] способная на разных участках сухопутного фронта громить танковые колонны и вражескую пехоту, вести контрбатарейную стрельбу и сокрушать скопления неприятельской техники. А каких-нибудь два года назад, при выпуске из училища, пределом наших мечтаний была бронированная башня берегового форта с ее тяжелыми орудиями, направленными в морскую даль. Эти орудия не для того, чтобы разбрасывать свои полутонные снаряды по каким-нибудь сухопутным целям, которым достаточно полевой трехдюймовки, У них иное предназначение. Их залпы с беспощадной точностью настигают любой корабль еще до того, как он покажется на горизонте. Перед ними бессильна броня любого линкора — снаряды пронижут ее раньше, чем сам дредноут сможет открыть огонь.

Командовать башней, отражать удары с моря — это дело выглядело самым почетным и достойным скромной мужской гордости. Ведь командир береговой батареи чувствует себя не только артиллеристом, но и моряком. А военно-морская служба, флот всегда, насколько я помню себя, казались мне особенно привлекательными.

Детство, прошедшее на Волге, отложило в памяти образы белых лебедей-пароходов с их небрежно-величественными капитанами и бойкими, расторопными матросами. С этой зримой картиной сливался семейный портрет маминого брата — никогда не виданного мною революционного балтийца, пропавшего в водовороте гражданской войны. Дома о нем ходили легенды. Ко всему этому примешивался сложный сплав ощущений и чувств, рожденных прочитанными книгами и реальным мальчишеским миром, где главное место занимали игры в сражения с проклятыми буржуями и беляками.

Поэтому, когда в Казани, на рабфаке, где я занимался, было объявлено о комсомольском наборе в военно-морские училища, места для сомнений не оставалось. Заявление в райком я принес одним из первых. Этот выбор вполне согласовывался и с моим положением секретаря комсомольской организации рабфака — личный пример был лучшей формой агитации.

После трех месяцев учебы на подготовительных курсах мы, группа ребят из Казани, оказались в Севастополе, в Военно-морском училище береговой обороны имени Ленинского комсомола Украины. Экзамены были выдержаны [5] успешно. Так в 1935 году началась моя флотская служба.

Скажем прямо, когда выяснилось, что училище готовит командиров главным образом для береговых батарей и что служить на кораблях нам не придется, это не вызвало энтузиазма. Но мы попали под начало опытных военных педагогов, тонко разбиравшихся во всех движениях молодой курсантской души. Среди них были такие яркие фигуры, как полковники Е. И. Жидилов и П. Ф. Горпищенко, впоследствии прославленные герои Севастопольской обороны. Под влиянием наших наставников мы полюбили свою профессию, свое грозное оружие, не знавшее разных в те времена.

Программа нашей подготовки была обширна: математика, физика, история партии, философия, русский и иностранный языки и длинный перечень военных дисциплин — от теории артиллерийской стрельбы и тактики до устройства стрелкового оружия. Жизнь текла по строгому распорядку. Кроме учебы — наряды и всевозможные хозяйственные работы, подготовка и участие в парадах в дни праздников. Все это требовало от курсантов большой усидчивости, упорства и хорошего здоровья.

На формирование нашего мироощущения, как людей военных, флотских, неотразимое воздействие оказывал сам Севастополь. Солнечная красота его лазурных бухт? зеленых улиц и белых окраин, рассыпанных по склонам курганов и балок, была пронизана героическим духом. О русской боевой славе здесь напоминал каждый дом, каждый камень. Экскурсии по историческим местам, ежегодные посещения панорамы Севастопольской обороны 1854 — 1855 годов оставляли в душе неизгладимый отпечаток. Да и каждое увольнение в город, каждая прогулка по улицам создавали праздничное и немного возвышенное настроение...

Так готовились мы к службе на флотах.

Через четыре года училище было окончено по первому разряду. В моей выпускной аттестации значилось: «Может быть назначен командиром артиллерийской башни стационарной береговой батареи». К этому важнейшему в жизни событию прибавились и другие, не менее важные. Незадолго до выпуска меня приняли в члены партии. А к получению лейтенантских нашивок — одной средней и одной узкой с коричневым просветом (цвет [6] береговой обороны) — была приурочена свадьба. На Балтику , знакомую по курсантской практике, мы ехали вдвоем — я и Вера.

И вот остров Котлин, на котором стоит седой Кронштадт с его знаменитыми фортами. На один из них — форт «Р» и было получено назначение.

Увы, велико было мое разочарование, когда я понял, что надежды получить под командование башню — всего-навсего мальчишеская иллюзия. Такие должности не пустовали, а претендовать на них могли куда более зрелые, чем я, кандидаты. Пришлось довольствоваться малым, вступив в исполнение обязанностей заместителя командира 45-миллиметровой батареи. Батарея была стационарной, открытого типа и предназначалась для отражения налетов торпедных катеров и самолетов. До обидного малый ее калибр уязвлял самолюбие. Но зато я получил полезный урок, суть которого сводилась к следующему: на военной службе противопоказано проявлять нетерпение и рваться к должности, прыгая через ступени, но в то же время всегда надо быть готовым вступить в должность по крайней мере на ступень выше занимаемой. Хорошей школой оказалась для меня и сама служба на форту, где все мы были членами единого боевого коллектива, спаянного четкой организацией и крепким флотским порядком.

В ту тревожную пору лейтенантам не приходилось подолгу ждать продвижения. Через несколько месяцев мне приказали принять батарею под свое командование. Но и здесь не пришлось задержаться надолго. Началась война с Финляндией, и я оказался в дивизионе спецназначения, формируемом из береговых артиллеристов. Так я сменил малый калибр на средний.

Трехорудийная 152-мидлиметровая батарея, командиром которой меня назначили, была быстро укомплектована людьми. Это были в основном краснофлотцы и сержанты, призванные из запаса. Но техники своей мы пока не имели. Наши орудия, разобранные и смазанные, лежали в арсенале, и мы еще не знали, на каком участке морского побережья займут они свое место. Но учиться мы начали сразу же. Были организованы занятия по специальности. Из кронштадтских казарм орудийные расчеты часто выходили на форт «К», чтобы потренироваться на шестидюймовых пушках системы «канэ» — точно таких, какие нам предстояло получить из арсенала. [7]

В марте сорокового года кончилась война. С Финляндией был подписан мирный договор. Тогда-то и узнали мы, где будет находиться наша 228-я батарея 22-го отдельного артиллерийского дивизиона: на южной оконечности острова Бьёрке{1}.

К северо-западу от острова Котлин береговая линия Финского залива делает крутой изгиб. Врезаясь в скалистый берег Карельского перешейка, она образует изогнутый рог Выборгского залива. У острия его лежит Выборг. А у основания, близ восточного берега, отделенные от материка узким проливом Бьёрке-зунд, возвышаются над водой острова и островки Бъёркского архипелага. К ним-то и лежал наш путь.

Пасмурным весенним утром в Ораниенбауме{2} началась погрузка на платформы орудий и всего, что составляло боевой комплект батареи. Это были немало послужившие пушки, снятые после первой мировой войны с какого-то русского крейсера. Но, видимо, на их долю не выпадало слишком серьезных боевых испытаний: побывав в руках артиллерийских мастеров, они после заботливого долговременного хранения находились в отличном состоянии.

Наконец все было погружено и закреплено. Мы разместились в товарных вагонах. Подошел паровоз. Лязгнули буфера. Дернулись вагоны и платформы, и мимо открытых дверей поплыли черные, еще не одетые листвой деревья ораниенбаумских парков. Наш небольшой состав шел к Ленинграду, чтобы обогнуть восточный угол Финского залива и двинуться на северо-запад.

Следующее утро мы встретили на запасных путях приморского курортного городка Койвисто{3}. Здесь, с берега, был виден конечный пункт нашего путешествия — остров Бьёрке. В одну из небольших его бухточек на паромах и буксирах была переправлена вся наша техника. Мы принялись за разгрузку.

Бьёрке невелик. Он протянулся с северо-запада на юго-восток на тринадцать километров. Не более пяти километров его ширина. Но если б не железнодорожная колея, проложенная на острове, было бы нелегко доставить орудия к их огневой позиции. А тут мы водрузили [8] их на платформы, раздалось извечное «раз-два, взяли!», краснофлотцы навалились, и колеса медленно, а потом все быстрей и быстрей покатились по рельсам...

Мы расположились в военном городке, где раньше жили финские артиллеристы. Здесь было трехэтажное каменное здание казармы, матросская столовая, помещение штаба с кают-компанией и три жилых дома для комсостава. Неподалеку находились две береговые батареи, выведенные финнами из строя при отступлении с острова.

Наш маленький гарнизон, во главе которого поставили меня, включал в себя личный состав 228-й батареи — человек около двухсот и штаб 22-го дивизиона. Разместились мы свободно, со всеми удобствами. В казарме было просторно. Все командиры и сверхсрочники получили по комнате или по отдельной квартирке. И к лету к нам перебрались семьи.

Над головами шумели кроны мачтовых сосен, обступивших городок. В этот тугой звук вплетался доносимый ветром гул прибоя. Легко дышалось на воздухе, пропитанном густым хвойным настоем. Ну прямо курорт, если б не столько работы! А работы действительно было невпроворот. Мы должны были своими силами установить пушки, оборудовать огневую позицию.

Дело это совсем не простое. Ведь стационарная береговая батарея — весьма сложное инженерное сооружение. Ее место геодезически точно привязано к определенному участку побережья. Замаскированные от морского и воздушного противника орудия стоят на слегка углубленных площадках — двориках. Неподвижная часть орудийного станка — тумба должна быть абсолютно устойчива. Поэтому ставится она на надежное железобетонное основание. Бетонируется и сам дворик, и бруствер вокруг него. Все это наделяет береговые артустановки малой уязвимостью и изумительной точностью огня, точностью более высокой, чем у артиллерии и корабельной, и полевой.

Наши фортификаторы еще перед русско-японской войной заложили основы искусства создания морских крепостей. С тех пор оно не переставало совершенствоваться. В советское время его развитие получило дальнейший толчок. Протяженные морские границы страны требовали хорошей защиты, а флот, особенно поначалу, не располагал достаточным для этого количеством кораблей. Это выдвигало береговую оборону на очень значимую роль. [9]

Однако в ее структуре была слабая сторона, которой оборачивалось одно из органических достоинств крепостной артиллерии — неподвижность. На сооружение открытой стационарной батареи среднего калибра с железобетонным основанием требовался срок не меньше года. Крупнокалиберная башенная батарея строилась несколько лет. Ну, а если война — такая, какой мы ее себе представляли, — наступательная, маневренная? Через какие-нибудь недели морские крепости останутся в глубоком тылу. Нужда в них появится на новом месте, и не через год, и даже не через несколько месяцев, а гораздо скорее.

Опыт первой мировой войны подсказывал: нужна подвижная артиллерия — железнодорожные батареи или, что еще лучше, не связанные с постоянной колеей батареи на механической тяге. Но взгляд руководящих специалистов на этот счет был консервативным. Считалось, что достоинства подвижных батарей перечеркиваются таким их недостатком, как малая живучесть, уязвимость от неприятельского огня. Поэтому орудий, поставленных на железнодорожные транспортеры, в составе флотов было совсем немного, а морская пушка на мехтяге тогда еще не получила права гражданства.

Выход из этих противоречий был найден позже. А пока военно-инженерная мысль остановилась на компромиссном решении, состоявшем в строительстве стационарных батарей на временных деревянных основаниях. Оно, это строительство, занимало не месяцы, а дни.

Именно на такие основания и должны были ставить мы свои пушки.

И вот в километре от нашего городка раздетые по пояс краснофлотцы копают котлованы под основания пушек, под погреба для боеприпасов. Работа идет с шутками, с прибаутками, благо грунт в этой части острова песчаный, легкий.

Котлованы отрыты. Теперь на дно трех из них опускаются тяжелые металлические плиты с длинными, торчащими вверх болтами. Здесь будут стоять орудия. На плиты клеткой в три-четыре ряда кладутся деревянные, похожие на шпалы брусья и накрепко скрепляются скобами. Эти плиты и брусья привезены нами вместе с пушками. Пустоты в клетках засыпаются землей и камнями. Для надежности забиваются сваи. [10]

Эти работы в новинку для меня. В училище нас не знакомили с ними. Но среди призванных из запаса краснофлотцев немало ленинградских токарей, слесарей, такелажников, плотников — мастеров на все руки. Хорошо помогает мне и командир огневого взвода Леонид Женаев — старшина-сверхсрочник, человек с немалым житейским опытом. И дело движется споро. Вот уже на укрепленные клетки кладутся верхние плиты и стягиваются с нижними плитами болтами. Основания готовы. Теперь можно ставить на них пушки.

А тем временем неподалеку, незаметная среди сосен, вырастает вышка, увенчанная «скворечником» — командным пунктом, с которого будет вестись управление огнем по морским целям.

Не прошло двух недель — и батарея в основных своих чертах стала законченным сооружением. Стоят на местах пушки, глядя шестидюймовыми жерлами в море. Площадки вокруг орудийных тумб застланы половыми досками. В двориках справа и слева построены дерево-земляные ниши для первых 10 — 15 выстрелов — выстрелом в этом значении слова артиллеристы именуют комплект из снаряда и гильзы с пороховым зарядом.

Теперь с той же энергией, что и при строительстве, надо было браться за учебу. Ведь батарея должна быть слитным, сколоченным коллективом — это первейшее условие ее боеспособности. А тут как раз подошла демобилизация призванных из запаса бойцов. Их сменила молодежь. Предстояло заново учить людей артиллерийскому мастерству, слаживать их в неутомимые, сработанные боевые расчеты.

На огневой позиции появился станок заряжания — специальное приспособление, имитирующее казенную часть орудия с замком. Ежедневно командиры орудий приводили к ним свои расчеты, среди которых ростом и силой выделялись снарядные и прибойничные — на эти специальности подбирали самых крепких ребят. Начиналась тренировка. Снарядный подхватывал пятидесяти пятикилограммовую болванку снаряда и кидал ее на лоток. Прибойничный длинным шестом с утолщением на конце — прибойником энергично досылал его в казенник. Зарядный клал на лоток толстую медную гильзу, и она отправлялась тем же путем вслед за снарядом. Замковый закрывал замок. С грохотом и лязгом снаряд и гильза [11] летели вниз. Потом всю эту операцию производили заново. А сержант с секундомером в руках день ото дня добивался повышения темпа и большей продолжительности в работе. Такой тренировке мог позавидовать тяжелоатлет.

На орудиях тренировались наводчики. Отрабатывали связь телефонисты. Артэлектрик практиковался в обслуживании простенького, ручного автомата стрельбы — нашей немудрящей системы управления огнем. Учился и я, и другие командиры.

Мы готовились к делу трудному и нешуточному — топить неприятельские крейсера, эсминцы и подводные лодки, отражать вражеские десанты, которые, случись война, могут появиться в нашем секторе стрельбы. А в том, что война в конце концов начнется, у нас, лейтенантов, не было сомнений. Не было сомнений и относительно нашего будущего противника. Помню, в августе тридцать девятого на форту «Р» нас собрали, чтобы проинформировать о подписании советско-германского пакта о ненападении.

— Пакт вступил в силу, — сказал выступивший тогда политработник, — но фашизм был и остается фашизмом, нашим врагом номер один.

Эти слова сохранились в сознании как аксиома. И в этом духе старались мы воспитывать людей. Германия была недалеко. Совсем рядом был ее вероятный союзник — Финляндия. И мы ощущали себя кем-то вроде пограничников, стоящих на тревожном рубеже.

Тревога

К лету сорок первого года жизнь на острове окончательно сложилась, вошла в колею. Сложилась и та организационная структура, частицей которой была наша батарея. Эта структура представляла собой соединение, называемое Выборгским укрепленным сектором береговой обороны. Штаб сектора, как это явствует из самого названия, находился в Выборге. В состав сектора входили 22-й и 32-й отдельные артдивизионы, 37-й отдельный зенитный дивизион и 41-й отдельный пулеметный батальон. Батареи были разбросаны по берегам залива и островам. Что касается нашего, 22-го, дивизиона, то он был исключительно островным. На Бьёрке кроме нашей батареи [12] стояла еще одна, 45-миллиметровая. Три другие расположились на соседних с нами островах Тиуринсари, Пийса-ри и дальнем островке Тупурансари {4}.

Командовал 22-м дивизионом капитан Леонид Петрович Крючков. Человек это был своеобразный. Высокий, худощавый, с острым взглядом, он легко зажигал людей, быстро подчинял их своей воле. О таких обычно говорят: прирожденный организатор. Но вот уравновешенности характера ему явно недоставало. Он часто «заводился» по пустякам, и тогда его зычный голос и вовсе оглушал. Был у Леонида Петровича и такой грешок, как тщеславное увлечение показным блеском. В дивизионе говорили: «Когда тебя спросит капитан, не бойся ошибиться, бойся нечетко доложить». Если ж самому Крючкову приходилось о чем-то докладывать начальству, то делал он это молодцевато, щегольски, напирая на очевидные успехи, дабы все выглядело в наилучшем виде. Это, кстати, не раз бывало причиной его служебных неприятностей.

Деятельная натура Крючкова не позволяла ему подолгу сидеть на месте. То он мчался на полуторке в северный конец острова, то отправлялся на небольшом дивизионном катере проверять батареи на соседних островах. Но, понятно, чаще, чем где-либо, он бывал у нас. Ведь жили мы в одном городке, наша батарея была у него под боком.

Первое время служба с комдивом казалась мне трудноватой. Но потом ничего, обвык. Вспышки перестал принимать близко к сердцу, а его придирчивость к внешним атрибутам службы приучила меня быть требовательным не только в главном, но и в мелочах. У каждого человека можно перенять что-то полезное для себя.

Учиться же у других было для меня делом просто необходимым. Шутка сказать — у зеленого лейтенанта в подчинении оказалось около двухсот человек! От многих ошибок уберегли меня тогда мои добрые помощники. Политрук Ваня Герасимов пришел на батарею после годичных курсов. До этого он служил срочную зенитчиком на каком-то из кронштадтских фортов. Он был моложе меня и не обладал серьезным житейским опытом. И вдруг я с [13] удивлением заметил, что этот скромный, даже стеснительный парень стал совершенно своим человеком в казарме. Оказалось, что и людей он знает лучше меня. И на грубоватых, ершистых матросов влияет не как я, а по-иному: при нем они не побаивались, а совестились вступать в конфликт с дисциплиной.

Чем брал Иван? Очевидно, самозабвенной, искренней преданностью делу. Человек холостой, он с утра и до отбоя находился среди краснофлотцев. Свою увлеченность историей партии, философией — а он принадлежал к числу людей читающих и думающих — Герасимов стремился передать всем и каждому. И эта искренность, это открытое и щедрое стремление поделиться всем своим запасом убеждений и знаний открывало к нему сердца людей.

С хорошим чувством прислушивался я к советам Герасимова, подмечал его особинки в работе с бойцами.

Из других командиров особенно пришелся мне по душе старшина Женаев. Начинал он у нас старшиной комендоров. Но вскоре из-за нехватки комсостава был допущен к исполнению обязанностей командира огневого взвода. Невысокий, подвижный, улыбчивый, он никогда не повышал голоса. Но его внутренняя уверенность в силе приказа, спокойная, властная твердость цементировали порядок в огневом взводе. Леонид Иванович был старше меня и возрастом, и служебным стажем, и я не считал зазорным мотать на ус то, что было добыто им долгим, трудным опытом.

С Женаевыми мы подружились семьями. Он и его жена Нина были милыми, приветливыми людьми. Часто летними вечерами ходили мы друг к другу в гости. Помню, как Нина домовито накрывала на стол, а Леонид Иванович рассказывал всякие удивительные истории, которые приключались с ним, когда он рос в детском доме. Любил он вспоминать и недавние боевые дела в знаменитом отряде капитана Бориса Гранина — туда он попал с кронштадтских фортов с первых дней советско-финляндской кампании.

Но, конечно же, то немногое свободное время, что выпадало на нашу долю, проходило не только во взаимных визитах. Летом приятно было погулять по острову. Спокойная и величественная красота здешней природы не могла не трогать сердца. Гранитные скалы соседствовали [14] с вековыми соснами, а рядом небольшие полянки зеленели высокой сочной травой, осыпанной белым пухом одуванчиков. Грибов и ягод мы набирали полные корзины. А какие уловы приносила рыбалка! Те же, кто не увлекался его, совершали трехкилометровые марши в деревню Саремпя, где обосновались настоящие рыбаки.

Вечерами подолгу не стихали бои на волейбольной площадке. В краснофлотской столовой репетировала самодеятельность. Там же каждую неделю показывали кинокартины. Несколько раз к нам даже приезжали артисты из Ленинграда.

Изо всех этих деталей складывался наш быт. Такая жизнь была мне вполне по душе. Ведь я и не настраивал себя на жизнь в большом городе. Еще в училище я понял, что это не удел берегового артиллериста.

Второе лето на Бьёрке мы встречали заправскими островитянами. Впрочем, наше островное положение ощущалось разве лишь в том, что центральные газеты к нам поступали на третий день, а флотская — «Красный Балтийский флот» — на четвертый. Летом их привозили с материка, то бишь из Койвисто, на катере, зимой — на грузовике или на санях по льду замерзшего Бьёрке-зунда.

Однажды на санях в Койвисто пришлось добираться и нам — мне, Вере и нашей грудной еще Сашеньке. Ехали мы в Выборг, на смотр художественной самодеятельности. Вера там пела, декламировала. Несколько дней, проведенных в Выборге, оставили массу впечатлений, их хватило до самого лета...

Так вступали мы в памятный июнь. Где-то на западе гремела война, у наших границ сгущалась тревожная атмосфера. Но мы всерьез не ощущали реальности этой тревоги. Слишком уж все это было далеко от обыденности нашего островного бытия. Мы жили и работали для того, чтобы стрелять из орудий, причем стрелять хорошо, метко. Мы воспитывали людей в готовности отразить любую вражескую провокацию (какую именно — этого мы четко себе не представляли). И, казалось, еще не год и не два будем упражняться в артиллерийском искусстве, прежде чем вместо учебных болванок придется дослать в орудия боевой снаряд и заряд.

Слишком далеко за пределами лейтенантского кругозора происходили грозные события. Думалось, что и на [15] этот раз они обойдут наше государство стороной, что не посмеют империалисты поднять руку на страну рабочих и крестьян. Залогом тому — боевая мощь Красной Армии, Красного Флота.

Пока же больше всего нас волновала зачетная стрельба по морской цели, которая должна была состояться 12 или 13 июня. Готовились мы к ней долго и основательно.

Утром в день стрельбы к нам в городок приехали комендант Выборгского укрепленного сектора Владимир Тимофеевич Румянцев и военком сектора Иван Иванович Величко. Полковник Румянцев пользовался на Балтике известностью и уважением. Был он человеком большой военной культуры, всесторонне эрудированным. Высокий, крупный шатен с правильными чертами лица, он располагал к себе спокойной доброжелательностью. С младшими Владимир Тимофеевич держал себя по-отечески, замечания предпочитал делать в форме товарищеских советов. Надо ли говорить, что каждое его слово мы старались поймать на лету.

В сопровождении капитана Крючкова полковник обошел городок, осмотрел казарму. Несколько раз он останавливался и заговаривал с краснофлотцами и сержантами. Те охотно вступали с ним в беседу.

— Как живете, островитяне, не скучаете? — спрашивал он.

— Нет, товарищ полковник, скучать нам некогда — все тренировки, учения, ну и волейбол, конечно, самодеятельность...

— Значит, хорошие у вас командиры. Так ведь и должно быть.

— А вот картины нам все старые показывают!

— Ну, это дело поправимое. Товарищ Крючков, запишите...

Осмотром комендант, кажется, остался доволен. Дав какие-то указания командиру дивизиона, он резюмировал:

— Порядок у вас, что называется, флотский. За это спасибо. А теперь посмотрим, на что вы способны в деле.

И разносится над городком гулкий звон рынды — так по-морскому называют у нас колокол. Бойцы разбирают винтовки, противогазы и мчатся к огневой позиции. Бегу и я. Сердце бьется учащенно. Стрельба — праздник. [16]

Стрельба — экзамен. Эх, не оплошать бы! Звук рынды возбуждает, заставляет бежать быстрее.

Вот и вышка. Пулей взлетаю по крутым маршам трапа в свою «скворешню». Тут уже все на месте — и помощник управляющего огнем, и телефонист, и артэлектрик. Над головой, на площадке шестиметрового дальномера, слышен топот. Значит, и дальномерщики на месте.

Телефонист громко повторяет принятие доклады:

— Третье орудие к бою готово!.. Первое готово!.. Второе готово!..

Развернув стереотрубу, вижу приближенный двенадцатикратным увеличением белый парусиновый прямоугольник большого корабельного щита. Его тянет на длинном буксире низкобортный тральщик. Командую:

— По крейсеру!..

Дальномерщик выкрикивает дистанцию. Помощник управляющего называет выбранные из таблицы цифры. Решаю задачу на устный счет: складываю в уме и вычитаю. Итог готов:

— Прицел сто двадцать, целик пятнадцать! Снаряд практический, заряд уменьшенный!

Как эхо раздается голос телефониста:

— Прицел сто двадцать, целик пятнадцать!..

Оторвавшись от стереотрубы, бросаю взгляд вниз, туда, где метрах в шестидесяти стоят орудия, хотя и знаю, что за зелеными шапками деревьев их не видно — просматривается лишь часть третьего дворика.

—- Орудия зарядить! Поставить на залп... Залп!

Из-под зелени высвечиваются пронзительно-желтые языки пламени. Грохот и тугой толчок воздуха достигают амбразуры. В стереотрубу видно, как над водой поднимаются и секунд пять неподвижно стоят три белых султана — всплески. Черт возьми, все три всплеска левее задней кромки щита! Ничего, сейчас введем корректуру:

— Вправо пять! Залп!

На этот раз всплески вырастают на фоне щита. Порядок!

— Уступ больше два!

Один за другим, с интервалом в двенадцать секунд, гремят три залпа. Щит захвачен в вилку. Залп. Ура! Накрытие! Теперь можно лупить по щиту, не меняя прицела. В такие минуты забываешь, что «крейсер», по которому ведется стрельба, ползет с черепашьей скоростью, [17] раза в четыре уступающей скорости настоящих крейсеров. И что на площадке рядом со «скворешней» стоят строгие экзаменаторы — Румянцев, Величко, Крючков. Не передать словами азарт боя — пусть учебного, но все-таки боя! И каким обидно-преждевременным кажется доклад помощника:

— Боезапас израсходован.

Да, десять залпов, отведенных на стрельбу, выпущены по цели. И, кажется, небезуспешно. Несладко пришлось бы противнику, попытавшемуся прорваться к Выборгу, если б заговорили все наши батареи, перекрывающие своими секторами огня дальние и ближние подступы к порту! Это мне представилось в тот момент особенно отчетливо.

Спускаясь с вышки, я чувствовал себя, как спортсмен, закончивший труднейший поединок и выложившийся до конца. Его, даже если он не добился победы, не за что упрекнуть. Он сделал все что мог, и сознание этого приносит ему чувство удовлетворенности.

А тут, как оказалось, победа была достигнута полная. Когда пришло сообщение от третьей группы записи — моряков, наблюдавших стрельбу с буксира и точно фиксировавших падение каждого залпа, я доложил полковнику:

— Товарищ комендант, двести двадцать восьмая батарея стрельбу выполнила. Пропусков и осечек нет. По данным третьей группы, достигнуто четыре прямых попадания.

Владимир Тимофеевич Румянцев произвел предварительный разбор стрельбы с командным составом батареи. Оценка обещала быть самой высокой. Потом он приказал мне построить всех наших артиллеристов.

— Товарищи краснофлотцы и сержанты, — обратился к ним комендант, — мне было приятно узнать, что ваша батарея — крепкий боевой коллектив с высоким политико-моральным состоянием, что за последние три месяца у вас не было нарушений воинской дисциплины. В том, что это действительно так, меня убедила ваша дружная, согласованная работа во время стрельбы. За успешную стрельбу объявляю всему личному составу батареи благодарность!

— Служим Советскому Союзу! — прокатилось над городком. [18]

И удачная стрельба, и благодарность коменданта сектора подняли у всех настроение. Со смехом, с шутками банили краснофлотцы пушки, очищая каналы стволов от порохового нагара. Мне же пришлось заняться составлением отчета о стрельбе — делом весьма трудоемким. Вдобавок на меня возложили обязанности начальника штаба дивизиона, уехавшего в отпуск.

Этим обстоятельством я был обязан тому, что 19 июня одним из первых прочел поступившую в штаб телеграмму, где говорилось о переводе сектора на оперативную готовность номер два, в связи с чем дивизиону предлагалось назначать на каждые сутки дежурную батарею, готовую к немедленному открытию огня. К этой телеграмме я отнесся вполне спокойно. «Видимо, начальство замышляет крупное учение», — мелькнула мысль. Составить график дежурства батарей было делом недолгим, и я отнес его комдиву на подпись. Тот подписал, что-то поворчав себе под нос насчет чрезмерного увлечения учениями.

Все это нисколько не отразилось на наших планах, связанных с предстоящим воскресеньем. В субботу Герасимов отправился в Саремпю, чтобы договориться с начальником стоявшей там погранзаставы о совместных спортивных соревнованиях. Многие командиры и сержанты готовились кто на рыбалку, а кто на охоту. Мы с Верой устроили дома «большую приборку» — к нам на днях должна была приехать из Севастополя ее мать.

Стук в окно в первом часу ночи явился для меня полной неожиданностью. Отперев дверь и выслушав доклад рассыльного, что в штаб поступила срочная телеграмма, я без большой охоты надел китель и фуражку.

— Что там стряслось? — спросила сонным голосом Вера.

— Не знаю, сейчас схожу в штаб, выясню. Какая-то срочная телеграмма.

Крючков уже был на месте. Он протянул мне телеграмму:

— Посмотри, что пишут из сектора.

А писалось вот что: «Оперативная готовность — номер один. Все немецкие подводные лодки, появляющиеся в секторах батарей, считать неприятельскими и открывать по ним огонь».

— Понимаешь что-нибудь? — поинтересовался Крючков. [19]

— Нет, — чистосердечно признался я. Комдив кивнул головой:

— И я тоже. Но, похоже, дело серьезное.

— Но ведь у нас с Германией договор...

— Не открывай Америк, лейтенант. Командованию сверху виднее. Лучше распорядись, чтобы собрали весь комсостав. И, понятно, никаких там прогулок и рыбалок.

Минут через пятнадцать все командиры и политработники нашего маленького гарнизона собрались в кабинете комдива. Капитан прочел им телеграмму и заключил:

— Из городка никому не отлучаться. Советую быть готовым ко всяким неожиданностям. Весь командный состав придется отозвать из отпусков...

Под утро, едва я пришел домой, над городком зазвучал трезвон рынды. Тревога! Жена следила испуганными глазами, как я брал пистолет и противогаз.

— Что-нибудь серьезное? — спросила она.

— Пока не знаю.

Выскочив из дому, я припустился неширокой просекой к огневой позиции. Бойцы бежали, переговариваясь на ходу:

— С чего бы это тревога в воскресенье?

— Комдиву, видно, не спится. Больно рано поднял нас.

Я побывал на каждом дворике. Артиллеристы быстро расчехляли орудия, вращали маховики, проверяя исправность механизмов наводки. Длинные стволы поднимались и опускались, описывали дуги. Негромко звучали команды сержантов. Дух настороженности, ожидания чего-то особенного витал над батареей. Учебные тревоги для проверки боевой готовности у нас проводились сотни раз. Иначе и быть не может в воинском подразделении. Но сейчас люди каким-то чутьем угадывали необычность происходящего. И времени после стрельбы — нашей главной проверки прошло чересчур мало, чтобы явилась необходимость проверять нас вновь. И день и час тревоги были слишком уж непривычными. Было и еще что-то, трудно передаваемое словами.

Мы же, командиры, после ночного визита в штаб понимали, что стряслось что-то из ряда вон выходящее. «Не иначе, какая-то провокация», — мелькала мысль.

Никаких распоряжений от командира дивизиона не поступало. Чтобы занять людей, я приказал начать учения. Часа через два был дан отбой тревоге. Артиллеристы [20] строем отправились в городок. Подходило время завтрака. Приказав вести людей в столовую, я зашел в штаб. По необыкновенно серьезному лицу Крючкова я, пожалуй, впервые окончательно понял, что произошло. Леонид Петрович подтвердил догадку:

— Началось, лейтенант. Немцы бомбили Либаву, Виндаву и Кронштадт. Это — война. Прикажите выдать всему личному составу боевые патроны. На батарее установите боевое дежурство. На командном пункте должны непрерывно находиться либо вы, либо ваш заместитель.

Шел десятый час дня. Я вышел из штаба в возбужденном состоянии. Нет, я не видел в этом известии страшной беды, обрушившейся на страну. Случилось то, чему, в конце концов, была обязана существованием моя профессия. И мне совершенно ясно представлялось, как будут развиваться дальнейшие события. Не сегодня-завтра в заливе появятся фашистские корабли, которым наши батареи зададут жару. За несколько недель Красная Армия, конечно же, продвинется далеко вперед, на территорию врага. Батареи Бьёркского архипелага окажутся в глубоком тылу. Нас, естественно, перебросят на запад, и мы обоснуемся на захваченном у фашистов побережье. Может быть, там удастся пострелять, обеспечивая наступательные операции наших кораблей. Но, скорее всего, дело до этого не дойдет — немецкий пролетариат не потерпит преступной войны против социалистического государства и сбросит гитлеровскую клику...

Не сомневаюсь, что с подобными мыслями встретили войну тысячи советских лейтенантов и капитанов. К такому ее ходу мы были подготовлены всем предшествующим воспитанием.

Меня распирала жажда активной деятельности. Но, увы, пока она свелась лишь к отдаче нескольких распоряжений.

В полдень по радио было передано правительственное сообщение о начале войны. Сразу же после него состоялся митинг. Особенно запомнилось мне выступление Женаева. Леонид Иванович сказал:

— В недавних боях я лично убедился, на какие подвиги способны наши бойцы и командиры, идущие сражаться за Родину, за советский народ. Наш отряд лыжников под командованием капитана Гранина брал вот эти самые острова, на которых мы сейчас служим. Один [21] из островов мы брали с наступлением темноты. Враг заметил наши цепи и открыл ураганный артиллерийский и пулеметный огонь. Но никакой огонь не мог остановить нас. Мы сблизились на дистанцию рукопашного боя. И противник не выдержал натиска. Остров был взят. Я уверен, что в начавшихся боях советские бойцы и командиры будут сражаться с еще большей отвагой, и никакой фашизм перед ними не устоит. И в этой войне мы победим!

На митинге приняли резолюцию, в которой говорилось: «Будем отважно громить фашистов, предательски напавших на нашу Родину. Мы готовы идти в бой за счастье своего народа, за свою советскую Отчизну...»

К бою!

В то же утро, оказывается, немецкие корабли появлялись в наших территориальных водах в Финском и Выборгском заливах. Днем над Бьёркским архипелагом пролетал самолет-разведчик. Но все это происходило за пределами видимости наших батарей. Финляндия, граница которой проходила совсем рядом, официально еще не была воюющей стороной. Так что война гремела где-то поблизости, но непосредственно нас пока не касалась.

Однако городок наш сразу же стал приобретать суровые фронтовые черты. Оконные стекла перекрестили полоски бумаги, будто бы способные уберечь их от взрывной волны. Готовились шторы для затемнения. С фуражек и бескозырок были сняты белые летние чехлы, чтобы избежать демаскировки с воздуха.

На следующий день к нам стало прибывать пополнение — призванные из запаса бойцы и командиры. Батарею требовалось доукомплектовать по штатам военного времени. Кроме того, часть людей у нас забрали на формирование новой шестидюймовой батареи — той, что была оставлена финскими артиллеристами. На ней срочно начались восстановительные работы. Командиром ее назначили моего заместителя. А на его место прибыл полный, улыбчивый лейтенант в длинном, мешковатом кителе. Это был Сергей Сергеевич Клементьев, еще позавчера мирный ленинградский житель.

Побеседовав с ним, я убедился, что правила стрельбы он не позабыл и управление огнем, хотя бы в простых [22] условиях, ему по силам. Что ж, это облегчало жизнь: по крайней мере было с кем разделить дежурство на КП.

— По каждому немецкому кораблю, который появится в нашем секторе, надо немедленно открывать огонь, — наставлял я его. — Особенно следите за подводными лодками. Силуэты кораблей противника помните?

Клементьев замялся.

— Ничего, сигнальщики у нас опытные, — ободрил я его. — Сейчас устраивайтесь на жительство, знакомьтесь с людьми, а завтра начнете дежурство на командном пункте.

Назавтра утром Клементьев занял место в «скворешне». Я пошел на огневую позицию проверить, как несется дежурство у орудий. Вдруг раздались частые удары колокола. Дежурные номера расчетов принялись изготавливать пушки к открытию огня. Я бросился к вышке командного пункта. А телефонисты тем временем передавали команды:

— Снаряд фугасный, заряд боевой!.. Орудия зарядить... Поставить на залп!

Когда я ввалился в «скворешню», воздух расколол грохот залпа. Лицо Сергея Сергеевича горело боевым задором. Оттиснув его от стереотрубы, я припал к окулярам. И тут же скомандовал: «Дробь!», что на языке морских артиллеристов означает: «Прекратить огонь».

Оказалось, несколько минут назад сигнальщик доложил на КП: «Пеленг двести, дистанция пятьдесят шесть кабельтовых, перископ подводной лодки!» Клементьев, надо отдать ему должное, не растерялся. Сразу объявив тревогу и увидев в трубу плавающий предмет, который при известной силе воображения мог сойти за перископ, он быстро рассчитал исходные данные и открыл огонь. Но достаточно было бросить на «перископ» профессиональный взгляд, чтобы увидеть в нем сорванную с якоря вешку. При глубинах в том районе возможность идти под перископом для подводной лодки начисто исключалась.

Телефонист доложил:

— На боевых постах волнуются: почему задробили стрельбу?

— Передайте командирам орудий, что огонь был открыт ошибочно. Никакой подводной лодки в море нет.

Я представлял себе, какое это было разочарование для артиллеристов. А Клементьев, немного оправившись [23] от смущения, глянул на меня с виноватой улыбкой:

— Да, елки с палкой, не дали возможности отличиться.

Но тут раздался звонок с командного пункта дивизиона. В трубке звучал сердитый голос Крючкова:

— Что у вас еще за стрельба?

— По ошибке дали один батарейный залп. Приняли плавающий предмет за подводную лодку, — коротко объяснил я.

— Не годятся такие ошибки в военное время. Этак и до паники недалеко. Разберитесь.

— Есть!

Да, надо разобраться. Винить сигнальщика в избытке бдительности было нельзя. В таких случаях лучше принять вешку за перископ, чем наоборот. С Клементьева, не сумевшего правильно оценить обстановку, и вовсе спрос был невелик — ведь шел лишь второй день его службы на батарее. За этот срок я, понятно, не мог научить его всему тому, что знал сам.

Кроме того, во всем происшедшем была и положительная сторона. Люди действовали с огромным подъемом, показав свою полную готовность бить ненавистного врага. Номерные в расчетах подготовили десятки очередных выстрелов. Окажись враг настоящим, уж они бы не подвели!

Наказывать я никого не стал. Подавив раздражение, спокойно разъяснил Клементьеву и вахтенному сигнальщику, в чем их ошибки и как их избегать, и заключил, что в общем-то они молодцы.

Весть об этом маленьком конфузе быстро разнеслась по дивизиону. Поначалу над нами подтрунивали: «Ну, друзья, поделитесь своим боевым опытом, как это вы топите немецкие лодки». Но потом подтрунивать перестали: наша оплошность была вскоре повторена несколькими другими батареями. От этого никуда не уйдешь — опыт боевой учебы еще не был опытом войны.

А у меня тогда, наверное, впервые родилась смутная еще мысль: насколько же сложнее воевать, чем мы это себе представляли, решая учебные задачи, ведя огонь по буксируемым щитам. И сколько непредвиденных трудностей ожидает нас впереди! С этими мыслями перекликались первые сводки с фронтов. Наше наступление, которого [24] все мы ждали со дня на день, почему-то задерживалось.

26 июня вступила в войну Финляндия. И обстановка у нас сразу стала накаляться. В шхерах {5} был захвачен неприятельский катер с разведчиками. Из их показаний на допросе стало известно, что противник готовит десант на пограничные острова Выборгского залива. И действительно, через три дня попытка высадиться на один из островов была предпринята, но ее пресекли батареи соседнего дивизиона.

Вражеские самолеты в одиночку и группами вели разведку архипелага. На объекты Выборгского укрепленного сектора упали первые бомбы. Над островом Тиуринсари зенитчики из 37-го дивизиона сбили первый самолет.

Нам пришлось оставить свою обжитую казарму. Все-таки слишком далеко было от нее до орудий, а необходимость открыть огонь и вести его полным составом расчетов могла возникнуть каждую минуту. Поэтому около огневых позиций мы отрыли землянки, куда и переселились всей батареей. Теперь домой я ходил словно в увольнение. Да и вообще в городке приходилось бывать все реже и реже.

Нам пришлось оставить свою обжитую казарму. Все-таки слишком далеко было от нее до орудий, а необходимость открыть огонь и вести его полным составом расчетов могла возникнуть каждую минуту. Поэтому около огневых позиций мы отрыли землянки, куда и переселились всей батареей. Теперь домой я ходил словно в увольнение. Да и вообще в городке приходилось бывать все реже и реже.

Как-то вечером свободные от несения боевой готовности батарейцы и жены командиров собрались в столовой, продолжавшей исполнять роль клуба, на новый кинофильм. Стремительно раскручивался сюжет картины, и мы не сразу обратили внимание на гул авиамоторов, доносившийся отнюдь не с экрана. И вдруг один за другим грохнуло несколько взрывов.

Столовая, казалось, подпрыгнула и начала рассыпаться. Из окон со звоном посыпались осколки стекол. Испуганно мигнув, погас луч кинопроектора. Поднялся крик, пронзительно взвизгнула какая-то женщина. Зрители, толкаясь в темноте, бросились к двери и окнам. Мы, командиры, тщетно взывали:

— Товарищи, спокойно! Не поднимайте паники! Никакой опасности нет!

Через несколько минут всем стало ясно, что бомбы рвались где-то в районе деревни Саремпя. Сконфуженные бойцы вернулись досматривать картину. Что ж, и [25] через этот стыд нам надо было пройти. До этого ведь лишь немногие из нас слышали гром рвущихся поблизости бомб.

Из этого случая был извлечен и практический урок: надо основательнее врываться в землю и, в частности, сооружать землянку под клуб.

В газетах, которые приходили теперь с большим опозданием, сразу за несколько дней, мелькнуло имя полковника Герасимова. Я сразу понял, что речь идет о том самом Владимире Ивановиче Герасимове, который в бытность мою на форту «Р» занимал должность заместителя коменданта Кронштадта. За свою придирчивую взыскательность ко всему, что касалось дисциплины, службы и в особенности артиллерийской культуры, он был прозван грозой артиллеристов. Как-то ночью, когда я впервые остался замещать своего командира, Герасимов появился у нас на батарее. Объявив учебную боевую тревогу, он дал мне вводную:

— На рейд прорываются торпедные катера «противника». Пеленг сорок, дистанция шестьдесят кабельтовых, — и включил секундомер. — Действуйте, лейтенант!

Срывающимся голосом я крикнул: «К бою!» — и стал подавать положенные команды... Словом, с задачей мы справились. После той ночной проверки командир дивизиона объявил всему личному составу благодарность. Это была моя первая благодарность на командирской должности. Старожилы форта говорили тогда: «Ну, дело у тебя пойдет, если перед грозой артиллеристов не растерялся».

К началу войны Герасимов командовал береговой обороной Либавской военно-морской базы. И вот теперь, из скупых строк «Красного Балтийского флота», мы поняли, что либавские береговые артиллеристы держались молодцом, проявляли боевое умение и отвагу.

В действительности так оно и было. Ожесточенные бои на подступах к Либаве{6} разгорелись уже к вечеру 22 июня. Вместе с частями 67-й стрелковой дивизии, матросскими и рабочими отрядами стойко сражались береговые артиллеристы. Восемь суток отражались атаки [26] врага, имевшего и численное, и военно-техническое превосходство. Это не могло не отметить и фашистское командование: «Наступление 291-й пехотной дивизии в районе Либавы было приостановлено ввиду сильного сопротивления противника, поддерживаемого огнем стационарных батарей». Такая запись появилась 25 июня в Журнале боевых действий группы армий «Север».

Гроза артиллеристов — не мелочный придира, а по-настоящему требовательный командир — отлично подготовил своих подчиненных к боевым испытаниям.

Но во всей полноте подробности героической обороны Либавы мы узнали спустя много лет. А тогда мы остро переживали свое пассивное ожидание и всей душой стремились туда, где идут настоящие бои. Но если командирам удавалось держать эти чувства при себе — сказывалась многолетняя привычка к дисциплине, к необходимости быть на том посту, куда ты поставлен, — то бойцы не желали ждать. Рапорты с просьбой об отправке на фронт сыпались один за другим. Особенно донимали артиллеристы своими просьбами нашего политрука:

— Помогите хоть вы, товарищ политрук, на войну попасть!

— Вы же и так на войне, — возражал Герасимов.

— Ну какая здесь война? — не соглашались бойцы.— Вот в морской пехоте или в полевой артиллерии...

— В сектор стрельбы в любую минуту могут войти корабли фашистов, — убеждал политрук. — Десанты возможны. Мы должны находиться в постоянной готовности.

Но с ним не спешили согласиться:

— А кто сюда придет? Может, за всю войну и дадим еще один залп по «подводной лодке», как в прошлый раз.

Всеми силами старались мы поддерживать у краснофлотцев состояние внутренней мобилизованности и приверженность к своему роду оружия.

— Вы слышали, товарищи, — говорили мы, — что в сегодняшней сводке сказано: наши войска на юге прочно держат границу. В этом, безусловно, заслуга и наших товарищей по оружию — артиллеристов Дунайского сектора береговой обороны. Придет время, и вы узнаете, что они сражались, как герои.

И верно, пришел день, когда нам стало известно, как в 4 часа утра первого дня войны на стационарную батарею [27] старшего лейтенанта Спиридонова обрушили снаряды до десятка вражеских батарей. Дунайцы немедленно открыли ответный огонь. Батареи капитана Петрина и старшего лейтенанта Кривошеева тоже включились в бой. В первые же часы наши артиллеристы выпустили свыше тысячи снарядов. И не впустую. Они подавили и уничтожили шесть неприятельских батарей, потопили два монитора, разрушили склады в порту Галац, разнесли в щепы железнодорожный эшелон...

Еще большее воодушевление вызывали у нас такие сообщения, передаваемые Советским информбюро: «Энская береговая батарея Северного флота уничтожает германо-финские транспорты. На днях командир батареи тов. Космачев тремя выстрелами потопил фашистский транспорт». Это была та самая морская война, к которой мы готовились, на которую были настроены.

А через девять дней мы снова услышали ту же фамилию: «Береговая батарея старшего лейтенанта Космачева обнаружила вражеский транспорт и открыла артиллерийский огонь. Фашистский корабль загорелся и на полном ходу выбросился на скалу. Вслед за транспортом краснофлотцы этой батареи потопили катер и тральщик противника».

Мне было вдвойне приятно слышать фамилию Павла Федоровича Космачева. Я неплохо знал его по училищу. Он шел впереди меня по выпуску и одно время выполнял на нашем курсе обязанности командира отделения. Сын потомственного донецкого шахтера, участник строительства Магнитки, Павел покорял нас своей глубокой убежденностью в правильности избранного им пути, большой собранностью и самодисциплиной. Все мы, курсанты, были уверены, что на командирском поприще он покажет себя фигурой незаурядной. Теперь я с радостью убеждался в этом, слушая сводки, читая короткие заметки в «Красном флоте».

А ведь я еще и не знал, что Павел Федорович отличился в первую военную ночь. Она началась для артиллеристов авиационным налетом. Не обращая внимания на разрывы бомб, они начали стрельбу по появившемуся в море вражескому тральщику. Корабль был потоплен с третьего залпа. Эта победа положила начало боевому счету Северного флота. [28]

Нетерпеливо дожидаясь противника с моря, мы все-таки основное внимание были вынуждены уделять окружающей нас суше. Ведь с 29 июня на всем протяжении советско-финляндской границы войска противника пытались вести наступление. И Выборгскому укрепленному сектору была поставлена задача обеспечивать от ударов с моря фланг 23-й армии, державшей фронт на Карельском перешейке. Вскоре сектор оперативно подчинили 50-му стрелковому корпусу этой армии. Штабы этих соединений совместно разработали документы, определяющие организацию взаимодействия. Был установлен порядок вызова артиллерийского огня и целеуказания. Штаб армии выделил офицера связи, который постоянно находился в штабе сектора.

Ну, а мы, батарейцы, не прекращая боевого дежурства и учебы, снова, как в первые дни на Бьёрке, взялись за топоры и лопаты. Снова раздетые по пояс краснофлотцы отрывали котлованы — велось строительство дзотов. Копали траншеи и окопы. Натягивали на колья колючую проволоку. Одним словом, мы создавали непосредственную оборону огневой позиции..

Не забывали и об угрозе с воздуха, недавно напомнившей о себе. Каждое отделение построило для себя землянку-укрытие. Возводились деревянные вышки для установки зенитных пулеметов.

Как-то при сооружении такой вышки что-то не заладилось у бойцов, я вмешался не очень кстати и, видя, что мои указания не идут на пользу делу, дал волю своему раздражению. Выговорившись и махнув рукой, я отошел в сторонку. Ко мне приблизился Дроздов— краснофлотец из запасников, годившийся по возрасту мне в отцы.

— Сынок, — сказал он уважительно, но твердо, — не нужно горячиться и повышать голос. Вы скажите, что надо сделать, а как лучше — мы сами подумаем. Ей-богу, так оно вернее будет.

Эти простые слова обезоружили меня. Сразу же остыв, я ответил:

— Не обижайтесь, товарищ Дроздов. Вы правы: есть дела, в которых мне надо больше доверять опытным бойцам.

Это был один из тех маленьких уроков, которые запоминаются на всю жизнь. С тех пор я старался не изменять [29] правилу: когда есть возможность, не пренебрегать мнением и советом людей бывалых, опытных, независимо от их должности и звания.

Если не считать таких мелких недоразумений, дело у нас шло хорошо, споро. Людей, подобных Дроздову — мастеровых, с золотыми руками, на батарее появилось немало. Строительного материала — лесу было вокруг сколько угодно. Да и далеко ходить за ним не требовалось. Нам приказали произвести большую вырубку в тылу огневой позиции.

Это было вызвано новой задачей, поставленной перед нами: быть готовыми поддержать огнем фланг 23-й армии. Иными словами, стрелять по материку, где мог появиться противник. Такая возможность совершенно не предусматривалась при строительстве батареи. Огневые позиции были обращены фронтом к морю, и только к морю. О круговом обстреле мы и не помышляли. К этому не были приспособлены и орудийные дворики. Пришлось переоборудовать их. Вырубленные деревья ухудшили маскировку батареи. Но что поделаешь? Зато батарея теперь получила возможность вести стрельбу, как говорят артиллеристы, на обратной директрисе.

Однако проблема этим не была исчерпана. Перед войной мы учились стрелять по морской цели. Именно такая задача отрабатывалась на многочисленных учениях и тренировках. Стрельба же по закрытым наземным целям ведется совсем иными методами. В чем-то она, может быть, проще морской стрельбы, а в чем-то значительно сложнее. Для нее нужна специальная организация разведки и корректировки, нужны планшеты, выполненные в определенных масштабах, вспомогательные таблицы и графики.

Ничего этого у нас не было. Конечно, и раньше возможность ведения огня по наземным объектам не исключалась. На командирских занятиях в мирное время мы решали такие задачи, чтобы не утрачивать разносторонности в своей профессиональной подготовке. Но решали-то не всерьез. Дистанцию до цели и направление на нее определяли только по карте, что для настоящей боевой стрельбы не гарантировало надежного успеха.

Да и как мы тут могли упражняться по полному циклу? Если б я вздумал развернуть орудия в сторону Койвисто (чему, впрочем, мешало устройство двориков), это [30] вызвало бы по меньшей мере недоумение: «Что задумал этот лейтенант — стрелять по своим? Или у него пораженческие настроения и он считает, что враг может занять у нас хоть одну пядь земли?» Опасность вызвать такие вопросы была вовсе не воображаемой, она вытекала из всего духа направления в нашей учебе, в нашем воспитании.

А теперь приходилось срочно наверстывать упущенное — готовить нужные планшеты и графики, учить разведчиков и корректировщиков, отрабатывать с Клементьевым и Женаевым организацию стрельбы по наземным целям. Вдобавок пришлось учить бойцов правильному окапыванию и индивидуальной маскировке, переползаниям и броскам в атаку — словом, всему, что должен знать и уметь пехотинец. Эта сторона подготовки у нас тоже оказалась запущенной.

Но вся трудность заключалась не в том, что нам приходилось тратить много сил на доучивание. Главное, война подступала к нам не с той стороны, с которой ее ждали. Требовалось отказаться от привычных представлений, с иными мерками подходить к оценке обстановки и событий. Предчувствия не обманывали: все складывалось куда сложнее, чем рисовалось нам во время учебных стрельб.

По фашистской колонне!..

Нашего полку на Бьёрке прибыло. Помимо восстановленной по соседству с нами шестидюймовой батареи появилось еще две — 45-миллиметровые. Всего теперь на острове стало пять батарей, не считая зенитной, входившей в состав 37-го дивизиона. Но и она тоже подчинялась в оперативном порядке нашему комдиву. На всех островах Выборгского сектора для удобства управления во главе гарнизонов были назначены коменданты. Комендантом Бьёрке стал Леонид Петрович Крючков. Большую часть времени он проводил на своем командном пункте, разместившемся в железобетонной вышке неподалеку от нашего городка. Эта вышка осталась от тех времен, когда на острове были финны. Сейчас к ней подвели линии связи с сектором и со всеми батареями, и КП получился очень удобный.

В дивизионе прибавилось четыре свежеиспеченных [31] лейтенанта, досрочно выпущенных из училища береговой обороны. Учитывая бедность береговой артиллерии командными кадрами, и такое пополнение было явлением заметным. Три лейтенанта остались на Бьёрке. М. Бутко и Ф. Юдин получили назначение на соседнюю шестидюймовую батарею, а А. Слышев возглавил новую 45-миллиметровую батарею, прикрывавшую Бьёрке-зунд.

Мы почувствовали себя сильнее. Все-таки пять батарей — это не две! Но что значила эта сила по сравнению с теми могущественными процессами, которые приводили в движение линии фронтов? Линии же эти изменяли свое положение не в нашу пользу. Хотя июльские сводки Совинформбюро носили преимущественно спокойный, порой оптимистичный характер, мы с тревогой отмечали появление новых направлений. Сначала двинское, потом псковское, за ним северо-западное. Через месяц после начала войны появилось и петрозаводское. Все эти черные стрелы тянулись к Ленинграду.

Вечером 26 июля мы услышали по радио: «Германская авиация с 20 по 26 июля двенадцать раз пыталась совершить налет на Ленинград. Во всех случаях немецко-фашистские самолеты были отогнаны и понесли тяжелые потери».

Над нами теперь летали часто, и воздушные тревоги стали привычны. А наши самолеты что-то не появлялись.

Немного выправлялось настроение, когда мы слышали: «Действиями береговой обороны и авиации Краснознаменного Балтийского флота потоплены миноносец и два сторожевых корабля противника. Наш флот потерял один миноносец». Значит, воюет Балтика, и воюет неплохо!

А через день Крючков, вызвав меня, говорил:

— Откомандируй с батареи пять лучших специалистов в спецкоманду. Двух замковых, двух наводчиков и установщика. Ясно?

— Есть, — отвечал я без особого энтузиазма, но и без лишних огорчений. Как поступать в таких случаях, было известно. Какой же командир отдаст в спецкоманду по-настоящему лучших людей? Капитан, видимо, понял ход моих мыслей:

— Смотри, я говорю «лучших» без дураков. — И, понизив голос, добавил: — Балтийцы формируют два дивизиона для московского направления. Понял? [32]

— Но ведь такого направления нет...

— Знаю, что нет. Но дивизионы эти будут прикрывать дальние подступы к Москве. Так что дело не в названии. И говорю я это для тебя, понимаешь, только для тебя, чтобы знал, каких людей надо подобрать.

От такого разговора словно льдинка коснулась сердца. Так вот до чего доходит дело!

Людей мы с Герасимовым — теперь уже комиссаром батареи — подобрали, и на другой день четверо краснофлотцев во главе с сержантом Михайловым отправились в Кронштадт.

А тем временем в непосредственной близости от нас разгорались бои на выборгском направлении. Весь июль И август шла борьба за пограничные острова Выборгского залива. В ней принимали участие наши соседи — 32-й дивизион и 41-й пулеметный батальон. Краснофлотцы у нас перестали писать рапорты об отправке на фронт. Фронт был под боком. И все ждали, что со дня на день и нам придется вступить в дело.

К 20 августа части 23-й армии на приморском участке отошли и заняли оборонительные рубежи в районе Выборга. Таким образом, батареи 32-го дивизиона, находившиеся на побережье залива и на островах, оказались в тылу врага. Пришлось эвакуировать их в наши владения — на острова Пийсари и Тиуринсари. Эвакуация началась скорее поздно, чем рано, — бойцы грузили технику под артиллерийским и ружейно-пулеметным огнем. Поэтому не обошлось без потерь.

Как-то позвонил мне командир дивизиона:

—- Отберите двадцать человек добровольцев в морскую пехоту и завтра откомандируйте их в полном боевом снаряжении и с личным оружием.

Я приказал построить батарею. Выйдя перед строем, сказал:

— Товарищи, обстановка на суше крайне серьезная. Враг стоит под самым Выборгом. Создается прямая угроза Ленинграду. Чтобы остановить фашистов, формируются части морской пехоты. Нашей батарее выпала честь направить в морскую пехоту двадцать человек.

Сделав небольшую паузу, я вгляделся в лица бойцов. Что можно было прочесть в них, кроме обычного напряженного ожидания? Я знал, что у многих, как и у меня, шевелится в душе недоумение: «Как же так? То, о чем [33] полтора месяца назад не только сказать — подумать было преступно, теперь становилось страшной явью. Полыхает сражение вокруг оставленного Смоленска. Не смолкает оно и в Эстонии, у стен главной базы флота — Таллина, Подошло оно и к нашему порогу. К этому ли готовились мы, готовились честно, не жалея сил, выполняя все, чего от нас требовали, чему учили?» Может быть, в глазах некоторых из бойцов я один из виновников всего происходящего? Ведь это из моих уст не раз слышали они, что война будет победной, наступательной, не такой уж страшной. И вот теперь их призывают добровольно идти в пеший строй не для того, чтобы гнать врага, а для то го, чтобы отбиваться, закрывать собою брешь в обороне. Поймут ли, захотят ли?

Все это очень быстро промелькнуло в голове, и взволнованным, как мне самому показалось, голосом я скомандовал:

— Кто желает бить врага в морской пехоте, два шага вперед, шагом... марш!

Вместе с невероятным облегчением я ощутил комок у горла: весь строй сделал два шага вперед. Какими же замечательными ребятами были наши бойцы! Эти два безмолвных шага убедительнее любых речей сказали и о патриотизме, и о политической сознательности, и о готовности к самопожертвованию.

— Благодарю за службу, товарищи краснофлотцы а сержанты! — от души вырвалось у меня.

— Служим Советскому Союзу! — дружно грянуло в ответ.

О том, как воюет морская пехота, наши артиллеристы знали по рассказам Женаева. Да и в газетах, и по радио все чаще упоминалось о героизме пехотинцев в матросских тельняшках. Всем сердцем я ощутил: люди рвутся в бой!

— Нелегкая выпала нам с Герасимовым задача: отобрать двадцать человек из почти двухсот желающих. Через два часа список был готов. А на следующее утро батарейцы собрались на короткий митинг. В небольшом выступлении Герасимов напомнил о подписанном К. Е. Ворошиловым, А. А. Ждановым и П. С. Попковым обращении к воинам и населению Ленинграда от 20 августа, где говорилось о смертельной опасности, нависшей над колыбелью Октября. [34]

— Наша задача на острове и на материке состоит в том, — сказал он, — чтобы не допустить продвижения врага на Карельском перешейке к городу Ленина.

По словам, жестам, взглядам людей можно было прочесть: задача понята и принята всеми — и теми, кто уходил, и теми, кто оставался. Каждый полнее ощутил сопричастность к грозным событиям и сделал для себя единственный выбор: стоять на смерть, до последнего там, где это нужнее всего.

Добровольцы отбыли на материк. А через день в составе сводного полка морской пехоты они вступили в трехдневный ожесточенный бой с десантом противника, высадившимся на полуострове Лиханиеми — длинной, узкой полосе земли, протянувшейся от Койвисто на северо-запад.

В те же дни мы распрощались с нашими семьями.

Тревога о женах и детях, живших с нами на Бьёрке, не оставляла нас с первых дней войны. Как быть с ними? Оставаться им на острове или уехать? И если уехать, то куда? Понятно, что нервничали и сами женщины. Поддержать в женах бодрость духа, успокоить их нам было не просто — слишком редко приходилось наведываться домой. Долю этих забот принял на свои плечи комиссар дивизиона Валентин Яванетаевич Гонеев. Несколько раз он собирал наших жен, беседовал с ними.

Батальонный комиссар Гонеев был человеком заслуженным. В недавней войне с Финляндией он сражался в лыжном отряде. О том, как показал он себя в боях, красноречивее всего говорил орден Красного Знамени — не частая по тем временам награда. И авторитет комиссара был высок не только в дивизионе, но и среди наших жен. В их глазах он был окружен ореолом боевой славы и житейской мудрости — Валентин Яванетаевич был старше каждого из нас. Его серьезное скуластое лицо с узким разрезом глаз дышало спокойствием и внушало доверие. Когда загремели бои на выборгском направлении, комиссар первым поставил вопрос об эвакуации семей с острова. Он был честный и заботливый человек.

Семьям нашим повезло. Едва катер доставил их до Койвисто, к станции подошел последний поезд, идущий из Выборга на Ленинград. Словом, они успели проскочить. Вера с Сашенькой, которой был всего годик, добирались к моим родным, до Казани, целый месяц. А в нашем [35] городке осталась единственная женщина — военфельдшер батареи Катя Попова, которая с первых военных дней прибыла к нам по мобилизации.

29 августа пал Выборг. Штаб сектора к этому времени перебрался в Койвисто.

Форпост нашего дивизиона — шестидюймовая батарея на дальнем острове Тупурансари — уже вступил в бой, ведя огонь по противнику на материке. Неприятель отвечал. С наблюдательных постов, расположенных на северном побережье Бьёрке, теперь днем и ночью были слышны раскаты артиллерийских залпов, видны зарницы орудийных вспышек. Враг вел наступление на Койвисто.

В эти дни, о чем бы ни заговаривали бойцы, все сводилось к одному: выстоят наши на материке или пропустят фашистов через Карельский перешеек к Ленинграду? По нескольку раз нас предупреждали с командного пункта дивизиона: быть готовыми к открытию огня. Но боевой задачи все не поступало. И бойцы у орудий ворчали: «Кормят нас одними разговорами, а настоящей работы не дают». Действительно, противник был где-то рядом, судя по всему, в пределах досягаемости нашего огня. Так в чем же дело?

Не только рядовым бойцам, даже мне трудно было в полной мере понять, как нелегко приходилось в той обстановке командованию дивизиона. Оно ведь не знало точного взаиморасположения наших и неприятельских сил, непрерывно меняющегося, непостоянного. Взаимная информация между нами и сухопутными частями еще не была как следует организована. Наблюдательные посты на Бьёрке не могли увидеть полной картины того, что происходило на материке. Да и корректировочных постов в боевых порядках наших войск мы не имели.

На рассвете 30 августа я подремывал на своем КП — в «скворешне». Утро занималось серое, пасмурное. Черные на светлом фоне неба макушки сосен постепенно приобретали свой естественный зеленый цвет. Прохладным ветерком потянуло в амбразуру. Требовательный телефонный звонок мгновенно взбодрил нас. Командир отделения телефонистов Муравьев протянул мне трубку:

— Товарищ лейтенант, командир дивизиона! [36]

«Наверное, опять предупреждение о готовности»,— мелькнула мысль. Но первые же слова, произнесенные Крючковым, прогнали остатки дремы:

— Мельников? В направлении к Муурила движется колонна противника. Запиши координаты... Записал? Повтори... Так. Рассеять огнем колонну! Расход — тридцать шесть снарядов. Ясно?

Наконец-то! Командую:

— К бою!

Гудит, звенит рында. В «скворешню» вваливается запыхавшийся Клементьев. За ним — артэлектрик. Все сосредоточены и возбуждены. Настал час нашего первого боя. Да, для артиллеристов стрельба — это бой. Порой не менее яростный и ожесточенный, чем атака в пешем строю. Что из того, что зачастую они даже не видят противника? Он и невидимый может обрушить на них ответный шквал огня. А они не имеют права укрыться, вжаться в землю. Одни из них, несмотря ни на что, должны без устали производить заученные движения в заданном темпе, другие безошибочно вести математические расчеты, не отвлекаясь, не позволяя себе поддаваться чувству страха...

Мне совершенно ясно представляется, как на невидимых из «скворешни» двориках краснофлотцы сноровисто изготавливают орудия к стрельбе, как задорно выкрикивают комендоры: «Замковый к бою готов!.. Наводчик готов!..» И правда, раньше, чем истекают все мыслимые, нормативы, командиры орудий докладывают на КП о готовности к бою.

Нет, не по ;крейсеру и не по эсминцу наша первая боевая стрельба. Но хоть цели не видно, она не становится от этого менее реальной и осязаемой. И мне кажется, что до комендоров доносится вся ненависть, вложенная в команду:

— По фашистской колонне!..

Слившись со своими сиденьями, наводчики крутят маховики, направляя стволы по заданному азимуту, под-нимая их на нужный угол возвышедия. Кажется, впервые в жизни произношу:

— Снаряд осколочно-фугасный! Заряд боевой!

Бойцы досылают боевые снаряды и заряды в каморы орудий. Замковые Кулинкин, Савин и Китаев всем телом наваливаются на рукоятки. И тяжелые замки, лязгнув, [37] в три такта уходят в черный зев зарядных камор, разворачиваются, накрепко запирая их. Все это представляется так четко, будто я стою на огневой позиции,

— Беглый огонь, поорудийно, темп пятнадцать секунд!.. Первому орудию — огонь!

Артэлектрик давит кнопку ревуна. Наводчики первого орудия, услышав его протяжный, хриплый звук, нажимают педали. Ствол пушки выплескивает желтое пламя и гром. Вздрагивает «скворешня», качаются макушки деревьев. Началась стрельба!

Через пятнадцать секунд — ревун, гром... Еще раз. Еще раз... Минута — четыре снаряда. Минута — четыре снаряда. Восемь минут тридцать секунд:

— Дробь!

Смотрю на лица Клементьева, Муравьева: с них медленно сходит возбуждение. На лбу у обоих — капельки пота. А ведь им не приходилось выполнять физической работы.

— Ну, елки с палкой, кажись, неплохо сработали, — улыбается Сергей Сергеевич и застегивает верхнюю пуговицу кителя.

За последние недели он заметно изменился — вошел полностью в курс дела, восполнил пробелы в своей артиллерийской подготовке, избавился от многих штатских привычек. Но сейчас он похож на студента, свалившего каверзный экзамен. В радости своей Клементьев очень непосредствен.

Звоню на командный пункт дивизиона, докладываю Крючкову:

— Боевое задание выполнено. Израсходовано тридцать шесть снарядов. Осечек и пропусков нет.

— Молодец, Мельников, спасибо, — отвечает комдив.

— А насчет результатов что-нибудь слышно? — деликатно осведомляюсь я.

— Ты же знаешь, что с армейцами у нас связь только через сектор. А сектору сейчас не до нас.

Да, это так. Стреляли по площади. Может быть, нам и не доведется узнать, какой ущерб мы нанесли врагу. И все-таки настроение праздничное.

Звонит Герасимов. С начала стрельбы он был на огневой позиции — там, где все эти дни он проводит большую часть своего времени. И у него тот же вопрос — от имени всех артиллеристов. Объясняю, как обстоит дело. [38]

Говорю, что ущерб противнику мы наверняка нанесли и что в таких условиях успех нашей боевой работы надо оценивать по тому, как выдерживали мы темп стрельбы, насколько хорошо обслуживали люди материальную часть. А с этим у нас все в порядке. Командир дивизиона доволен.

Когда я спускаюсь на огневую позицию, парторг батареи Байдуков подходит ко мне:

— Жаль, мало постреляли, товарищ лейтенант. Но все-таки душу отвели. А как вы думаете, товарищ лейтенант, хоть на несколько минут фашистскую колонну мы задержали?

— Несомненно, и даже не на несколько минут, а побольше.

— Ну вот, — удовлетворенно кивает головой парторг,— и бойцы так же думают. Если этих гадов на каждом рубеже так задерживать, не дойдут они до нашего Ленинграда. Ни за что!

Словом, на батарее праздник.

А к вечеру приходит неприятное известие: по батарее нашего дивизиона на Тупурансари открыли огонь восемь неприятельских батарей. Люди держались исключительно стойко, но потери слишком велики, техника повреждена. Поэтому принято решение орудия и погреба взорвать, а людей эвакуировать на Бьёрке.

На следующую ночь у нас снова прозвучала команда «К бою!». Несмотря на то что действовать пришлось в потемках, все, как и накануне, проходило гладко. Но повод для стрельбы был весьма тревожный: противник пытался высадить десант на соседний с нами остров Пий-сари.

Снова били мы по ненаблюдаемой цели. Свой голос к нам присоединили еще три батареи. На этот раз итог совместного удара оказался осязаемым. После того как был дан отбой стрельбе, командир дивизиона позвонил и сказал, что десант разгромлен и противник в нашем районе отошел от кромки берега.

От сержанта Михайлова — того, что с четырьмя другими батарейцами был откомандирован в спецкоманду, пришло письмо. Он сообщал:

«В августе мы выехали в направлении Москвы, затем [39] эшелон наш повернул на запад. В районе Ржева заняли огневые позиции. Вскоре береговые артиллеристы встретили фашистские войска сокрушительным огнем. От огня нашей батареи много было уничтожено танков, автомашин и фашистских солдат и офицеров. Но и наших немало полегло смертью храбрых...»

Читая это письмо, мы не знали, что самого Михайлова уже нет в живых — он пал в бою. Много позже стало известно, что уцелевшие моряки-артиллеристы составили ядро отдельного дивизиона, вооруженного гвардейскими минометами-«катюшами». Этот дивизион прошел по дорогам войны долгий ратный путь от Москвы до Берлина.

Стоять до конца!

Вечером 2 сентября диктор с металлическими нотками в голосе сообщил по радио: «После ожесточенных боев наши войска эвакуировали город Таллин».

Для нас это не было новостью. Последнее время от приезжавших с материка командиров мы слышали, что обстановка под Таллином складывается плохо. Знали мы и то, что видное место в его обороне занимает береговая артиллерия. Ведь в составе сил главной базы флота имелось одиннадцать стационарных батарей — от 100-миллиметрового калибра и выше. Из них самая мощная — башенная 305-миллиметровая на острове Аэгна. Крупнее ее не было на всем эстонском участке фронта. И вся эта флотская артиллерия направляла свои стволы на сухопутные цели. Использовались там и железнодорожные береговые орудия. О том, как под Нарвой и Таллином действовало морское сооружение «барбакадзе», я уже упоминал.

До официального сообщения узнали мы и об оставлении главной базы. Героический и вместе с тем исполненный трагизма прорыв кораблей из Таллина в Кронштадт завершился 30 августа. А известия о событиях такого масштаба на флоте распространяются очень быстро.

Но все это теперь заслонили наши собственные дела. Первые две стрельбы в конце августа были для нас, говоря языком спортсменов, всего-навсего разминкой. Настоящая боевая страда началась с наступлением сентября. [40]

Утром первого числа шестидюймовые батареи на Бьёрке и 130-миллиметровая на Тиуринсари открыли стрельбу по материку. Положение там создалось тяжелое.

Противник подошел к Койвисто. Наши после беспорядочного отхода по лесным дорогам не сумели закрепиться на оборонительных рубежах перед городом. Им угрожало окружение. Чтобы избежать этого, командование фронта решило эвакуировать морем три дивизии из Койвисто в Ленинград. Руководить операцией прибыл начальник штаба флота контр-адмирал Ю. А. Пантелеев.

Наш огонь должен был сковать и подавить артиллерию врага, мешавшую эвакуации. На материке отходившие к причалам армейские части прикрывал сводный полк морских пехотинцев, которому предстояло затем переправиться на Бьёрке.

Стрельбе, казалось, не будет конца. Над огневой позицией повисло густое облако пыли и дыма. На раскаленных орудийных стволах запекалась краска, набухая бурыми пузырями. Хвоя на ближних соснах, иссушенная жаром пороховых газов, рыжела и осыпалась. Но люди ничего этого не замечали. С размеренностью точных механизмов бойцы подхватывали снаряды по полцентнера весом, кидали на лотки, досылали в каморы, отправляли вслед за ними тяжелые, звонкие гильзы, расслаблялись на несколько секунд, пока лязгал, закрываясь, замок, вскрикивал ревун; покрываемый громом выстрела. А когда, отброшенные отдачей назад, стволы накатывались на место и замирали, когда, выброшенная из черного зева, звенела дымящаяся гильза, они уже поднимали снаряды, чтобы бросить их на лоток... И так минута за минутой, минута за минутой.

Время от времени приходилось устраивать короткие перерывы, чтобы дать остыть стволам. Краснофлотцы сворачивали цигарки и жадно затягивались махоркой «вырви глаз». Герасимов, пользуясь моментом, разъяснял:

— Эвакуация, которую мы прикрываем огнем, — большое дело, товарищи. Пройдет она успешно, и в ряды защитников Ленинграда вольется тысяч двадцать бойцов. Работа у вас нынче тяжелая, но зависит от нее многое.

— Работа — первый сорт! — выкрикивал краснофлотец Алексеев, расслабляя натруженную спину. — Скучать не приходится. [41]

— Чем больше стреляешь, тем бодрее себя чувствуешь, — подхватывали другие бойцы.

Но тут звучала команда, летели окурки в кадушку с водой, и расчеты занимали свои места у орудий.

Эти сценки наблюдал я, обходя огневую позицию; — стрельба не требовала моего неотрывного присутствия на командном пункте, поэтому я периодически покидал «скворешню», оставляя там Клементьева.

Днем Женаев попросил сделать небольшой перерыв в стрельбе: от почти безостановочного огня деревянные фундаменты под орудиями просели. Чтобы придать им прежнюю устойчивость, требовалось подтянуть болты на штырях, скрепляющих верхние и нижние стальные плиты.

Работа была выполнена быстро, но старшина батареи Григорий Морев сумел по-хозяйски использовать перерыв. Прямо на боевые посты доставил он людям горячий обед.

И снова загремели орудия. До самого вечера.

В этот день наш остров стал центром Выборгского укрепленного сектора — командование, штаб и политотдел перебрались из Койвисто на Бьёрке.

На следующее утро все началось сначала. Эвакуация из Койвисто продолжалась.

Чтобы лучше ориентироваться в обстановке, я перебрался на северо-восточный берег острова и расположился на одном из находившихся там наблюдательных пунктов. Вся картина эвакуации была у меня перед глазами.

К вечеру отошли корабли с очередной партией бойцов на борту. Причалы Койвисто опустели. Плацдарм теперь удерживало совсем мало наших бойцов. Воспользовавшись этим, вражеская пехота двинулась вперед, Наши батареи открыли огонь и отбросили ее назад.

После оставления Койвисто Выборгский укрепленный сектор занимал всего три острова: Бьёрке, Тиуринсари и Пийсари. Острова теперь находились в глубоком тылу противника. Связь с Ленинградом и Кронштадтом осуществлялась только по морю.

В организационном отношении сектор стал делиться на три боевых участка, каждый из которых охватывал один из островов. Первый боевой участок был у нас на [42] Бьёрке. Кроме артиллерийских батарей он включал в себя два стрелковых батальона и батальон морской пехоты. Во второй участок входил остров Пийсари, где имелись две стационарные батареи, полевая артиллерия переправившегося с материка полка, батальон морской пехоты и две пулеметные роты. Третий участок на Тиуринсари располагал двумя береговыми батареями, отдельным саперным батальоном и пулеметной ротой.

Во главе боевых участков стояли коменданты островов. У нас на этом посту оставался капитан Крючков. На Пийсари комендантом стал командир полка морской пехоты майор Андрей Александрович Углов, на Тиуринсари —- командир 32-го дивизиона капитан Александр Васильевич Будкевич.

Главная задача, вставшая теперь перед сектором, заключалась в удержании наших островов. Что это давало на том этапе боев? Во-первых, батареи на островах стесняли действия неприятельского флота в северной части Финского залива, а Койвисто лишался всякого значения как военно-морская база, обращенная против Кронштадта. Во-вторых, наша артиллерия перекрывала вход в Выборгский залив и мешала противнику использовать важный для него порт Выборг. И в-третьих, острова нависали над вражеским флангом, оттягивая в район Койвисто немалую часть фашистских войск и артиллерии. Кроме того, наши батареи могли систематически нарушать сухопутные коммуникации врага на побережье, проходившие по шоссейной и железной дорогам.

Словом, на своем участке мы по мере возможности помогали отстаивать Ленинград.

Оборона острова совершенствовалась. Строились отсечные позиции, разделявшие Бьёрке на несколько секторов и участков. Батареи подобно ротным опорным пунктам получали круговую оборону, отвечавшую всем требованиям сухопутного инженерного искусства. Расширялись подземные укрытия для людей, вооружения и военного имущества. В районах, доступных для высадки десанта, выставлялись заграждения в воде и на берегу. В глубине острова сооружались дзоты и доты в сочетании с противопехотными препятствиями. На южном берегу строился скрытый от глаз противника причал, к которому должны были подходить корабли с Большой земли. [43]

В общем, мы готовились держать оборону острова всерьез и надолго. И красноармейцам, эвакуированным к нам из-под Койвисто, пришлось взять на себя значительную тяжесть этой работы. Происходило так не потому, что мы жалели «своих» бойцов и оберегали их от тяжелых земляных работ. Нет, и им приходилось трудиться с лопатой в руках, когда была возможность. Но главным для батарейцев было их основное дело.

Почти ежедневно, иногда и по нескольку раз на день, на нашей огневой позиции раздавался набатный звон. И начиналась стрельба. А после каждой стрельбы артиллеристы приступали к уходу за орудиями. Все правила на этот счет соблюдались неукоснительно — война не делала на это скидок. Наоборот, нас не оставляла забота о том, чтобы пушки наши как можно дольше исправно служили свою службу. Одним словом, батарейцы не сидели без дела.

Противник был теперь совсем рядом. В самом узком месте Бьёрке-зунд имел ширину всего-навсего полтора километра. Цели, по которым нам приходилось вести огонь, располагались близко. На северо-восточном берегу острова мы соорудили вышку корректировочного поста, где находился постоянный расчет в составе командира отделения и двух бойцов. Наиболее ответственные стрельбы корректировали оттуда либо Клементьев, либо я. Такие же посты имели и другие батареи, и командование боевого участка. Капитан Крючков начал отрабатывать централизованное управление огнем всех батарей острова.

Наша связь с Большой землей была нерегулярной. Главным источником информации о военных событиях стало радио; газеты поступали редко и с большим опозданием. А вести, как правило, были неутешительные. То вдруг передавалось сообщение, что партизанские отряды в Ленинградской области развернули интенсивные боевые операции. И сразу тоскливое чувство сжимало сердце. Значит, Ленинградская область — уже немецкий тыл, значит, враг у самого города. Бои на подступах к Одессе... Ожесточенные бои под Киевом... Налет немецких самолетов на Ленинград... Оставление Киева.., Нет, не радовал нас сентябрь!

Но зато каким праздником было для нас услышать такое: «13 сентября противник предпринял операцию по [44] высадке десанта на побережье острова Эзель{7}. Действиями наших кораблей, авиации и огнем береговых батарей десантный отряд немцев разгромлен. Потоплено четыре транспорта и один эсминец противника. Оставшиеся транспорты и несколько немецких миноносцев получили серьезные повреждения». А на следующий день уточнение: потоплен не один эсминец, а два, подавляющая часть десанта уничтожена, а остатки сброшены в море.

Значит, Эзель, Моонзундские острова воюют, да еще как! А ведь они в тылу не то что мы — сколько сотен километров до Рижского залива! Перед моими глазами, как живые, вставали друзья по училищу, попавшие после выпуска на батареи Моонзундского архипелага.

Стоять до конца! Эта мысль все прочнее овладевала сознанием каждого бойца батареи.

Выигранные поединки

Ревун. Тугая воздушная волна ударяет по барабанным перепонкам. Содрогается дворик. Лязгает замок, звенит извлеченная из казенника гильза, струится кисловатый пороховой дым. Но тут в уши врывается противный ноющий звук. Громкий хлопок, и неподалеку от дворика поднимается черный куст разрыва неприятельской мины. Над головами свистят и шуршат осколки.

Они куда слабее мощного голоса наших орудий, эти звуки. Но они чужие, посторонние, еще малопривычные. И они несут с собой смертельную опасность. Потому и покрывают они грохот, который мы уже давно не замечаем, потому остро бьют по нервам.

Подносчик снарядов Кузьмин вздрогнул, обернулся на треск разрыва. Крик сержанта: «Кузьмин!» Укоризненные взгляды товарищей. Ревун! А выстрела нет. Несколько секунд потеряно. Невелика задержка, а темп стрельбы сбит, нарушен.

Расчет продолжает молча работать у орудия. Сейчас не до попреков, не до укоров. Рвутся рядом мины, но бойцы словно бы и не замечают этого. Главное — чтобы в стрельбе не было больше ни одной заминки.

Но вот командир орудия командует: «Дробь!» Краснофлотцы [45] разгибают натруженные спины. Тут уж Кузьмину приходится жарче, чем во время боевой работы..

— Ты що, комарыного укуса забоялся? — обрушивается на него замковый Зеленко, обычно добродушный и немногословный краснофлотец. — Даже не от укуса, от пыска комарыного дергаешься весь. А кто за тебя снаряд подавать будет?

Краснофлотец Белоусов добавляет:

— Пора кончать с этим, а то больно нервными стали некоторые, как барышни. Минам, понимаешь, снарядам кланяются.

— Больно много чести фашистам, если кланяться будем, — поддерживает его краснофлотец Горин.

От такого разговора кто хочешь возьмет под контроль собственные нервы.

А тут снова команда: «К бою!»...

Артиллерийские и минометные обстрелы — это то новое, что принес нам октябрь с холодными, промозглыми ветрами и черными ночами. Противник все-таки сумел установить на материке батареи на дальности действенного огня, Правда, нашу батарею в первые дни не обстреливали, а вот соседней попадало. Очевидно, фашисты считали, что в этом районе у нас одна батарея. Но это продолжалось очень недолго. Вражеская воздушная разведка вскоре разобралась что к чему, и мы стали подвергаться систематическим ударам.

Мы по-прежнему продолжали вести ежедневные стрельбы. Вся система обороны островов была приведена в боевое состояние — угроза высадки десанта увеличилась. С наступлением сумерек бойцы занимали огневые точки, резерв находился в готовности к контратакам. Орудийные расчеты не покидали боевых постов, готовые в любую минуту немедленно открыть огонь. Занимали свои места секреты, побережье острова патрулировала усиленные дозоры. Сдать людям приходилось только днем, в хорошую видимость.

На батарее появились первые раненые. От осколков вражеского снаряда пострадали телефонисты большов и Вахнин. На стенах нашей «скворешни» зияли черные дыры, пробитые осколками. Но осколки достигали командного пункта, находясь уже на излете, поэтому никому из тех, кто там находился, вреда они не причиняли. [46]

К этому времени управление всей артиллерией Выборгского сектора было централизовано. Оно осуществлялось из бетонной башни, где размещался командный пункт нашего дивизиона. Вошли в жизнь и другие усовершенствования. Появилась у нас специальная артиллерийская разведка, по данным которой составлялись подробные таблицы многочисленных целей с указанием их координат, огневых средств и других характеристик. За вражескими батареями велось сопряженное наблюдение с нескольких пунктов, что позволяло быстро засекать и точно определять их место. Это значительно повышало эффективность наших ударов, которые мы начинали с пристрелки и наносили одновременно силами нескольких батарей.

Все эти новшества были отнюдь не местным изобретением. Командование сектора внедряло в нашу практику методы, издавна существовавшие в полевой артиллерии. Происходило это не без труда и медленнее, чем хотелось бы, потому что вся наша боевая организация и вся наша предшествующая подготовка вытекали из задач, решаемых совсем иными приемами.

Темные осенние ночи заставили нас подумать об освещении участков моря, на которых могли появиться корабли с десантом. На батареях, разумеется, имелись осветительные средства для ночной стрельбы — мощные полутораметровые прожекторы. Но их было явно недостаточно. Опасных участков насчитывалось куда больше, чем боевых прожекторов. Решили использовать и полуметровые сигнальные прожекторы. Это облегчило положение, но и их оказалось мало. Кто-то предложил снять прожекторы из клуба. Предложение приняли. Наконец попробовали испытать фары от автомашин. Оказалось, что они прилично освещают водный плес на расстояние до двухсот метров. Взяли и их на вооружение. Источниками питания для этих кустарных прожекторных установок служили аккумуляторы и двигатели от кинопередвижек.

Так, хотя и по-самодеятельному, но достаточно надежно, был решен вопрос со световой техникой.

Хронику тех трудных октябрьских дней я сохранил в своем блокноте.

«5 октября. Обстрел острова усилился. В районе Койвисто наблюдается сосредоточение войск и катеров. Противник [47] активизировал авиаразведку и разведку на катерах. Сегодня отличились 45-миллиметровые батареи. Батарея лейтенанта А. Слышева потопила катер, а батарея лейтенанта Л. Панасова сбила самолет. С особым удовольствием поздравил с первой победой Леню Панасова, которого знаю еще по училищу.

У нас на батарее имеются раненые. Некоторые бойцы проявляют излишнюю лихость и во время обстрела не уходят в укрытие. Считают позором «прятаться в норы». Приказал Женаеву и командирам орудий строго следить за соблюдением правил поведения при обстрелах. Герасимову предложил побеседовать с бойцами о бессмысленности и вреде показного удальства. Истинная храбрость не в том, чтобы без толку подставлять свой лоб под осколки.

6 октября. Вечером разведка обнаружила сосредоточение войск противника в районе Койвисто и посадку их на катера., С командного пункта дивизиона нас предупредили о возможной высадке десанта. По приказанию коменданта сектора вся система обороны приведена в готовность. Наша и две другие дальнобойные батареи произвели огневой налет по пункту посадки. Посадка сорвана. Уничтожено несколько катеров и автомашин.

7 октября. Вражеская артиллерия продолжает вести огонь по нашему острову. Мы отвечаем. Подавили батарею в районе консервного завода Койвисто.

Ночью под прикрытием артогня с материка противник на быстроходных катерах дважды проходил вдоль северного побережья острова и вел обстрел из пулеметов. Видимо, пытается разведать нашу огневую систему.

Все эти сутки неотлучно находились на боевых постах.

8 октября. Вечером наблюдательные посты доложили: по шоссейной дороге от Койвисто к югу движется вражеская автоколонна. Комдив приказал нашей и соседней батареям задержать продвижение колонны. Выбрали открытый участок шоссе и произвели по нему пристрелку, С подходом колонны начали артналет. Колонну рассеяли. На дороге наблюдалось пламя. Наступившая темнота помешала корректировке, и огонь был прекращен.

И эти сутки не отлучались с боевых постов.

9 октября. Получили информацию о том, что восточнее Койвисто наблюдается скопление мотоциклетных и велосипедных подразделений и движение их по шоссейной [48] дороге на юг. Звоню командиру соседней батареи, согласовываю с ним координаты участка дороги, по которой выдвигается колонна. Производим совместный огневой налет. Колонна рассеяна.

10 октября. Пережили тревожную ночь. По островам Пийсари и Бьёрке, в том числе и по нашей батарее, открыт ураганный артиллерийский и минометный огонь. Под его прикрытием противник пытается высадить десант на Пийсари. Подошедшие к острову катера встречены сплошным пулеметно-артиллерийским огнем. Тем временем три наши дальнобойные батареи ведут стрельбу на подавление неприятельских батарей. Противник отбит, высадка десанта сорвана.

11 октября. Ведем дуэль с вражескими батареями...»

Эти поединки длились сутками. Каждая сторона применяла различные методы ведения огня, чтобы измотать противника, нанести ему наибольший физический ущерб и моральный урон. Огонь на изнурение мы чередовали с мощными налетами, после которых снова вели методическую стрельбу. И наши нервы оказывались крепче. Противник обычно замолкал первым. После этого, по установившемуся ритуалу, мы выпускали несколько снарядов в предельном темпе. Звучала команда «Дробь!», артиллеристы распрямляли спины и кричали: «Ура! Наша взяла!»

Южнее Койвисто, около населенного пункта Муурила, появилась полевая 76-миллиметровая батарея. Она пыталась обстреливать корабли, поддерживавшие связь Бьёрке с Кронштадтом и Ленинградом. Но справиться с этой задачей ей не удавалось: недоставало дальнобойности, да и наших ударов она не выдерживала, замолкая после них на несколько дней.

Но вот с наблюдательных постов заметили у огневой позиции незадачливой батареи какие-то странные взрывы. Странным было то, что возникали они, когда артиллерия сектора молчала. Значит, это не разрывы наших снарядов. А что?

Днем, в минуту затишья, когда я прикорнул в своей землянке, меня поднял настойчивый телефонный звонок. В трубке я услышал голос Крючкова:

— Мельников? Давай-ка подходи ко мне на КП. Жду через полчаса.

Позевывая, я взял пистолет и фуражку и вышел из землянки. Над огневой позицией стояла редкая для тех [49] дней тишина. С севера и востока доносился привычный гром стрельбы. По осклизлой тропинке я двинулся напрямик к башне командного пункта. На березах и кустах, мокрых после недавнего дождя, желтели редкие листья. Капли с задетых плечом веток неприятно холодили шею и стекали за воротник.

«Не за горами зима, — думалось мне. — Что принесет она? Замерзнет море, держаться станет труднее. И все-таки держаться мы будем. До конца, каким бы он ни был. Сейчас мы выигрываем каждый огневой поединок. Это укрепляет дух людей, их веру в победу».

Я дошел до серой бетонной башни. В маленькой комнатушке у Крючкова уже сидели начальник штаба и командир соседней батареи.

— Ну вот, все в сборе, — сказал вместо приветствия капитан. — Садись, Мельников. Проанализируем обстановку у Муурилы.— Он разгладил рукой листки, лежащие перед ним на столе. — Уже третий день там засекают разрывы. Причем именно в те часы, когда мы огня не ведем. Вот смотрите: время тут обозначено точно, — и он ткнул пальцем в листок. — Что мы можем предположить?

— В землю зарываются, ведут подрывные работы, — сказал начальник штаба.

— Подрывные работы — это верно. Грунт там тяжелый. Сдается мне, что строят там стационарную батарею крупного калибра. Чтобы уверенно доставать наши корабли. Час назад доложили, что к позиции подвозят орудийные стволы. Думаю, это снимает все сомнения.— Помолчав, Крючков решительно продолжил: — Сегодня взрывов не наблюдалось. Значит, котлованы уже отрыты. Орудия начали подвозить. Завтра в одиннадцать ноль-ноль мы их накроем. Стрелять будут две ваши батареи. В десять сорок пять начнем пристрелку фиктивного репера. Потом — три огневых налета со скорострельностью шесть выстрелов в минуту из каждого орудия. Стрельбой буду руководить я. Все ясно, вопросов нет?

Утром следующего дня Леонид Петрович прибыл на соседнюю батарею. В намеченный срок оттуда одним орудием началась пристрелка репера — вспомогательной точки в стороне от цели. После пристрелки мы уточнили исходные данные и тоже одним орудием дали контрольный выстрел. Он подтвердил правильность расчетов. Теперь [50] оставалось ввести поправки на прицел и азимут, чтобы наши снаряды точно полетели в цель.

В одиннадцать ноль-ноль грянули первые залпы. Налет был выполнен безупречно. Корректировочные посты докладывали: район строящейся батареи окутан пылью и дымом от разрывов наших снарядов.

Перед вторым налетом около наших позиций начали рваться снаряды и мины: противник не хотел смириться с тем, что мы срываем важное для него строительство. Но Крючков принял решение не пережидать обстрела и начать налет в назначенное время. И снова заговорили наши орудия. В разгар боя оказалась нарушенной связь командного пункта с командиром огневого взвода. Связисты Бизяев, Замыцкий и Козлов, не обращая внимания на свистящие осколки, проверили линию, нашли разрыв и быстро срастили провода. На втором орудии осколком мины ранило в руку замкового Волоскова. Командир орудия Даниленко, отослав бойца в лазарет, занял его место. Не переставая командовать расчетом, он размеренно и точно выполнял обязанности замкового.

Едва мы кончили второй налет, замолчал и противник. Видимо, решил, что наше молчание — его рук дело. Но вскоре мы его разочаровали: третий налет начался точно по графику. Мы ждали ответной стрельбы, но ее так и не последовало. Вражеское командование, вероятно, растерялось от неожиданности.

Земля, гранит и металл на месте строящейся батареи были перепаханы нашими снарядами. Никаких попыток к строительству на том месте противник не возобновлял.

Ночью 16 октября наши бойцы задержали двух неприятельских разведчиков, пытавшихся высадиться со шлюпки на Бьёрке. На допросе они поначалу держались довольно нагло, с чувством собственного превосходства. На вопросы не отвечали, а твердили одно: «Ленинград и Кронштадт взяты, все равно вам скоро конец. Вы тут на островах обречены».

Но прошло несколько дней, и пленные почувствовали, что наше положение не столь уж безнадежно, как это им внушили, и разговорились. Они показали, что для взятия Бьёрке и соседних островов в район Койвисто специально переброшены с Ханко десантный батальон морской пехоты [51] и горнострелковый батальон. В бухтах на материке собрано около тридцати десантных судов. Кроме того, около Койвисто сосредоточено около полка пехоты, саперная рота и другие подразделения. Выходило, что противник, не сумев захватить наши острова с ходу, вел теперь тщательную и планомерную подготовку к десанту. Непокоренные островные гарнизоны сидели у него, как заноза в глазу.

С очередной оказией пленные были отправлены в штаб флота, в Кронштадт, который, как они полагали, давно был занят их войсками.

А у нас не прекращались ожесточенные дуэли с неприятельскими батареями. Над островом кружили самолеты. С них сыпались не только бомбы, но и тысячи листовок. «Сдавайтесь! Москва и Ленинград пали, — писали в них фашисты. — Гарантируем хорошее обращение с пленными и скорое возвращение домой после окончания войны». Это же кричали мощные репродукторы, установленные на берегу и на катерах. Но ничего, кроме нового прилива злобы к врагу, эта примитивная пропаганда не вызывала у островитян.

21 октября мы подверглись самому мощному за все время огневому налету. За полтора часа противник выпустил около тысячи снарядов. Не оставляла нас в покое и авиация. Группы по десять самолетов вели разведку, сбрасывали бомбы. Несколько бомб упало и в районе нашей батареи, но, к счастью, вреда они не причинили. В этот день особенно жаркая работа выпала на долю зенитно-пулеметного расчета старшины Молчана. Трассы его счетверенного пулемета то и дело тянулись к неприятельским самолетам.

К вечеру одна из фашистских машин была подбита над островом. Правда, установить, кому принадлежала эта заслуга, оказалось невозможно. Все зенитчики Бьёрке, безостановочно палившие в тот момент, уверяли, что это их, и только их трофей.

После такой активности со стороны врага мы были уверены, что ночью надо ждать не иначе как высадки крупного десанта. Но наши опасения оказались преувеличенными. Правда, попытка высадиться около военной пристани была предпринята. Но это был небольшой разведывательный десант, который легко отогнали артиллерийским и пулеметным огнем. [52]

С этого времени враг изменил тактику. По-видимому, фашисты решили, что для морского десанта наши острова — слишком крепкий орешек, и решили дожидаться ледостава. Изменилось содержание листовок и передач по громкоговорителям. Тон их стал ультимативным. Нам назначался день и час капитуляции. «Если не капитулируете — сравняем острова с водой», — следовали угрозы. Этот ультимативный тон мы восприняли как признак бессилия. По репродукторам, как только они подавали свой голос, мы по-прежнему открывали стрельбу. В часы, когда истекал назначенный врагом срок капитуляции, все орудия и пулеметы, достающие до материка, начинали огневой налет.

Теперь свои удары противник старался нанести главным образом по причалам, в том числе и по новой южной пристани, укрытой от наблюдения с материка. Стрельба по ней корректировалась с самолета. Нападали самолеты и на наши корабли, поддерживающие связь островов с Большой землей. По ночам вражеские катера проносились по Бьёрке-зунду, обрабатывая передний край нашей обороны из автоматических пушек.

В борьбе с неприятельской артиллерией тяжело приходилось 45-миллиметровым батареям на северном берегу острова. Они несли большие потери в людях. Однако выход из этого положения был найден. Комендант сектора предложил сделать их кочующими. И вот пушки всех трех батарей были водружены на грузовики, а на их место поставлены фальшивые орудия.

Несколько суток продолжал противник бить по ложным батареям. А пушки на автомашинах незаметно меняли свои места. Особенно ловко действовал Леонид Панасов. Он выбрал себе десять огневых позиций. Каждую ночь выходил на одну из них, совершал огневой налет по переднему краю фашистов и сразу же перемещался на следующую позицию, чтобы повторить удар.

С особым упорством враг обрушивал теперь фугасные и зажигательные снаряды на Саремпю и другие островные деревушки. Он, надо полагать, считал, что с наступлением холодов защитники Бьёрке не захотят оставаться в землянках и переберутся в теплые деревенские дома. Но ничего подобного у нас и в мыслях не было. Мы не собирались удаляться от огневых позиций. [53]

А холода действительно не заставили себя ждать. И на повестку дня встал вопрос о зимней обороне.

От моряков с Большой земли мы узнали, что острова Эзель и Даго{8} после долгих ожесточенных боев захвачены врагом. Почти два месяца длилась их оборона, оттягивая на себя больше двух немецких дивизий, не считая авиации и кораблей. А ведь моонзундцам в такой дали от фронта приходилось много труднее, чем нам. К тому же, хотя Моонзундский архипелаг и оказался в руках врага, один из прилегавших к нему восточных островков — крохотный Осмуссар — остается неприступным для фашистов. Все их попытки высадить десант отражаются тремя береговыми батареями.

Это известие подействовало ободряюще. Осмуссар не по зубам гитлеровцам. А мы по сравнению с ним —- настоящая морская крепость.

Глава вторая.
Хмурая осень

Мы еще вернемся!

Небо хмурилось. Шквалистый ветер гнал на острова полосы дождя вперемежку со снегом, так рано появившимся в этом году. Но я не досадовал на непогоду. То, что сообщили нам сейчас, настолько удручило меня, что невозможно было думать о чем-либо другом.

Войдя в землянку, я расстегнул мокрую шинель и тяжело опустился на стул. Память в подробностях воскресила все события сегодняшнего утра. Началось оно с вызова к коменданту сектора.

Когда собрались все командиры подразделений, полковник Румянцев поднялся и глухим голосом произнес:

— Товарищи, я собрал вас для того, чтобы объявить директиву, которую сегодня ночью доставил представитель штаба флота. Нам предписывается к восьми ноль-ноль двадцать девятого октября подготовить личный состав и материальную часть к эвакуации в Кронштадт. Обстановка под Ленинградом сложилась тяжелая. Противник вышел к Петергофу и Пулковским высотам, а на Карельском перешейке он остановлен на старой государственной границе. При такой обстановке занимаемые нами острова оказать существенной помощи Ленинграду уже не могут. Поэтому Верховное Главнокомандование приняло решение об эвакуации Выборгского и Гогланд-ского укрепленных секторов для сосредоточения сил непосредственно под Ленинградом. [55]

Потом полковник в общих чертах определил порядок эвакуации.

— Главное,— сказал он, — все подготовительные работы провести исключительно скрытно, чтобы противник ни о чем не догадался. Гарнизон Бьёрке будет производить погрузку в районе нового причала. Для прикрытия эвакуации выделяется одна шестидюймовая батарея, первый батальон пятой бригады морской пехоты и сводный отряд моряков.

Таким же образом задачи были поставлены гарнизонам Тиуринсари и Пийсари.

— На подготовку к эвакуации вы имеете двое суток, — заключил Румянцев. — Это и мало, и много. При хорошей организации дела управиться можно вполне. Командиры боевых участков сообщат вам детальный план работ.

Затем нас, бьёрковцев, собрал Крючков и уточнил наши задачи.

Трясясь на полуторке до огневой позиции, я пребывал в подавленном состоянии духа. Приказ есть приказ, думалось мне, и обсуждать его не приходится. Но, с другой стороны, добровольное оставление островов никак не укладывалось в голове. Ведь мы могли бы еще держаться и держаться.

Эти же мысли не покидали меня и в землянке. Как я скажу об эвакуации бойцам? Как посмотрю им в лицо? Ведь с самого начала мы приучали их к мысли, что наш долг — стоять до конца. И люди прониклись этим убеждением. Выходит, мы говорили им одно, а на деле получается совсем другое.

И еще. До сих пор мы узнавали об отступлении армий и фронтов, испытывая недоумение и боль, с трудом свыкаясь с совершенно непредвиденным ходом войны. Но победы в каждом огневом поединке внушали нам веру в свои силы. Мы и других мерили своей меркой, полагая, что любая часть Красной Армии подготовлена не хуже нас. Казалось, вот-вот кончатся какие-то там неурядицы — то ли мобилизационные, то ли организационные, новые военачальники, поставленные на место многих старых, наведут порядок, и ход войны резко изменится, все станет на свои места. А вместо этого мы должны без боя покидать острова, оставляя с таким трудом и так надежно [56] созданную оборону. Что же, выходит враг сильнее, на его стороне не только тактическое преимущество?

От этой мысли стало тоскливо и тошно. Привычный мир, который я видел через призму наших островных и батарейных дел, рушился.

Стряхнув с себя минутное оцепенение, я встал. Нет, распускаться нельзя! Борьба не кончена. Она придет к тому логическому завершению, в котором мы не сомневались с самого начала. Сколько бы на это ни потребовав лось времени! И веру в это, вытекающую из всего нашего мировоззрения, не сломить.

Подойдя к этажерке, я взял томик Ленина и на чистом листе написал: «Оставляем остров непобежденным. Мы скоро вернемся, и вы, фашисты, дорого нам за все заплатите. Лейтенант П. Мельников. 27 октября 1941 г.».

Книгу я оставил на столе и быстро вышел из землянки. Время не ждало. Впереди было много, очень много работы.

Бойцы, выслушав сообщение об эвакуации и о стоящей перед ними задаче, расходились с понурыми головами. Герасимов сказал мне вполголоса:

— Никогда не мог представить, что нам придется отсюда уходить. И что это будет так трудно. Наверное, «под давлением превосходящих сил противника» и то было б легче.

— Мы солдаты, комиссар. Начальству виднее. Значит, утешимся тем, что все это на пользу делу. Может быть, с этого отступления начнется наше наступление под Ленинградом.

Убеждать другого человека все-таки было легче, чем самого себя.

Артиллеристы сразу же взялись за дело. Нам предстояло демонтировать орудия и вручную доставить их вместе с боеприпасами к новому причалу. Спать в эту ночь не пришлось. Под руководством неутомимого Женаева и старшины комендоров Кубякова огневой взвод трудился не покладая рук.

— А ну, качнем! — звучало над огневой позицией. — Раз-два, взяли! Еще взяли!..

Невольно вспомнилось наше прибытие на Бьёрке. Тоже работали вот так... Нет, совсем не так, совсем все не похоже! И даже погода подчеркивала это. Тогда была весна, теперь — мрачная осень. [57]

Работать приходилось с соблюдением всех мер маскировки. Едва появлялись разведывательные самолеты, все люди укрывались в лесу. Это замедляло работу, а срок и без того был жесткий. Соседняя батарея периодически вела огонь то по Койвисто, то по неприятельским батареям. Ей предстояло стрелять до самого конца, после чего взлететь на воздух. Отлично там справлялись с делом лейтенанты Ф, Юдин и И. Бутко. Била по заранее разработанному режиму и одна подвижная 45-миллиметровая пушка, часто меняя позиции. Ночью стреляли по материку и пулеметчики. Одним словом, делалось все, чтобы противник не догадался о нашем решении покинуть острова.

Срок погрузки на буксиры и баржи передвинули на сутки. Таким образом, грузиться нам предстояло в ночь на 31 октября. Но из-за тумана суда ночью не смогли подойти к причалу. Они ошвартовались, лишь когда рассвело. Заранее разработанный план затрещал.

Погрузка началась в полдень. Понятно, что никто из артиллеристов не имел достаточного опыта в выполнении такой работы. Суда не были приспособлены для приема техники с необорудованного побережья. И к 18 часам, когда погрузка по плану должна была быть закончена, на пирсе и около него лежала чуть ли не половина увозимого имущества.

Работы продолжили на два часа. Но и к 20 часам им не было видно конца. Прибавили еще два часа.

В 21 час, высветив черные контуры сосен и берез, на острове прогремел мощный взрыв. Мы оглянулись в тревоге. Что бы это могло значить? Через несколько минут все уже знали, что назначенный на 3 часа ночи взрыв командного пункта дивизиона произошел преждевременно. Начальник инженерной службы острова военинженер 3 ранга Молчанов, руководивший подрывными работами, допустил какую-то оплошность. То ли он ошибся с установкой времени в часовом механизме мины, то ли оказалась неисправной взрывная машинка. Об этом теперь можно было только гадать: Молчанов погиб во время взрыва. С ним погибли два командира и несколько краснофлотцев.

Бетонная башня перестала существовать. Управление батареями и подразделениями, прикрывавшими эвакуацию, нарушилось. Замолчали орудия. «Ну, — мелькнула [58] мысль, — теперь враг поймет, что у нас тут происходит». Но замешательство людей, посылавших в неприятеля последние залпы, через несколько минут прошло. Снова загремел орудийный гром. Противник так ни о чем и не догадался.

С погрузкой техники не управились и к 22 часам. Поступил приказ: «Все, что не успели погрузить, вывести из строя. Начать посадку людей».

Теперь наступила самая горячая пора для меня. На время эвакуации я был назначен комендантом пункта посадки. Люди начали занимать места на судах. Время от времени близ причала с грохотом разрывались снаряды. Противник-то ведь знал о приходе к острову судов и не без основания полагал, что они что-то грузят или выгружают. Но неприятельские залпы падали с недолетом и не причиняли нам вреда.

Около часу ночи прогремели взрывы на шестидюймовой батарее, и она замолчала навсегда. Вскоре ее расчеты появились на причале. Последние защитники Бьёрке поднялись по сходне на баржу. Пошел и я вслед за ними. В 1 час 30 минут 1 ноября суда снялись со швартовов и взяли курс на Кронштадт.

Я стоял на палубе и смотрел, как таяли во тьме смутные очертания острова. Выл штиль. Медленно падали крупные хлопья мокрого снега. И хоть усталость валила с ног, спускаться вниз не хотелось. В памяти я перебирал все, что было связано с более чем двухлетним пребыванием на Бьёрке. И не мог вспомнить ничего плохого, отягощающего душу. Наверное, если не считать месяцев войны, время, что прожил я тут, было самым счастливым в моей жизни.

Я полюбил Балтику — немного хмурую, не очень постоянную, но по-своему величественную и красивую. Полюбил своеобразную островную жизнь. Во всех этих чувствах не последнее место занимала гордость наследника: ведь в этом углу Балтийского моря впервые стал на ноги и заявил о себе российский флот. Здесь гремели славные битвы. Отсюда, из Финского залива, уходили в первые кругосветные плавания русские корабли. И наш старик Бьёрке еще в середине прошлого века принял на свою землю русские орудия.

Во время Крымской войны здесь и на соседних побережьях стояла легкая батарея 13-й артиллерийской бригады. [59]

До того как бригада перебралась из-под Севастополя на юг Финляндии, в ней служил Лев Николаевич Толстой. Одним из взводов 13-й батареи, расположенной как раз на Бьёрке, командовал отец академика Алексея Николаевича Крылова — нашего выдающегося современника, кораблестроителями математика. Именно этот взвод отразил попытку английской канонерки высадить на остров десант.

Позже, во время первой мировой войны, на Бьёрке появились батареи крепостной артиллерии среднего и крупного калибра. Тогда эти наши предшественницы надежно прикрывали подходы к Выборгскому заливу и вход в Бьёрке-зунд. Их военная судьба сложилась не так, как у нас...

Но вступив в дебри аналогий, я почувствовал, что почти сутки ничего не ел. Спустившись в кубрик и перекусив, тут же лег на свободную койку. Три бессонные, полные напряжения ночи давали о себе знать. Последней моей мыслью было, что, даже если баржа пойдет ко дну, я все равно не проснусь. Поэтому только утром узнал я, что с берега нас безрезультатно обстреливали батареи, что из Бьёрке-зунда к нам пытались приблизиться два торпедных катера, но сопровождавший нас малый охотник отогнал их своим огнем.

Поднял меня шум воздушной тревоги. Уже рассвело. Мы находились на траверзе Шепелевского маяка. У зенитных пулеметов на судах стояли расчеты, изготовившись к стрельбе. Но стрелять не пришлось. Когда самолеты, принятые за вражеские, приблизились, оказалось, что это наши истребители, прилетевшие сопровождать неповоротливый конвой до Кронштадта.

При входе на Красногорский рейд мы заметили на северном берегу залива яркую вспышку. Через несколько секунд по левому борту, с недолетом, поднялись высоченные столбы всплесков. Это пытался достать нас своим огнем форт Ино. Тут же заговорил южный берег. Ударил форт Красная Горка. Над головой у нас прошелестели двенадцатидюймовые снаряды. Противник замолчал.

Вскоре на востоке из серой хмари возникли очертания купола кронштадтского собора и маячных башен. А потом стали различимы одетые в бетон насыпные островки фортов. Они стояли, как корабли на мертвых якорях, обдуваемые ветрами всех румбов, исхлестанные брызгами [60] волн. Если б глянуть на них с высоты птичьего полета, они бы представили собой дугообразную цепочку, прикрывавшую с моря остров Котлин и Ленинград. Выражение «огневой щит Ленинграда» как нельзя больше соответствовало их расположению и назначению.

На палубе столпились все командиры-артиллеристы, идущие на нашей барже. Никто не хотел пропустить торжественные минуты встречи с Кронштадтом, с которым едва ли не у каждого были связаны воспоминания о месяцах и годах предвоенной службы. Вон слева виден форт «К», куда я водил расчеты 228-й батареи на первые тренировки. Северо-восточнее — форт «Р», куда я попал после училища.

— А помните, как жили на фортах до войны? — произносит кто-то сочным баритоном. — Порядок во всем — корабельный. В кают-компании — накрахмаленные скатерти. В обед собирались все ко времени и ждали, когда появится командир. Тогда уж начальник штаба приглашал всех к столу. И не дай бог, опоздать или сесть не на свое место...

Сейчас эти воспоминания вызвали задумчивые усмешки: последние месяцы мы наспех ели из алюминиевых мисок, иногда прямо на огневой позиций и в самое неурочное время.

Когда суда ошвартовались у причалов Кронштадта, началась разгрузка. Особенно тщательно учитывались снаряды с зарядами и продукты. Грузили их прямо на машины и сразу же везли на батареи.

Непрерывный орудийный гром, к которому мы привыкли у себя на островах, прокатывался и над Кронштадтом. Линейный корабль «Марат» с оторванным носом стоял у причала Усть-Рогатки и бил из уцелевших башен, посылая двенадцатидюймовые снаряды куда-то в сторону Стрельны. Стреляли батареи и каких-то фортов.

Наконец мы сошли на стенку и двинулись к флотскому экипажу, где нам предстояло переформирование.

Город заметно изменился. Тут и там виднелись воронки и разрушенные дома. В гаванях можно было заметить израненные корабли. Попадались на пути зенитные батареи, расположившиеся прямо в самом городе. Памятник адмиралу Макарову на Якорной площади оказался обшитым деревянными щитами, прикрывавшими его от осколков. [61]

В экипаже нас провели в столовую. Жидкий-прежидкий суп, каша со следами какого-то странного жира и маленькая пайка бурого хлеба не утолили голода. После островного рациона, мало чем отличавшегося от довоенного, такая пища еле лезла в рот. Зато местные старожилы справлялись с ней быстро и с видимым наслаждением. Тут же нам разъяснили: «Вы носа-то не воротите. Это еще по-божески. Вот в Питере — там куда тяжелее...» Тогда-то мы поняли, что не случайно у многих кронштадтцев бледные, с голубизной под глазами лица.

После обеда нас собрал полковник Румянцев.

— Товарищи, — сказал Владимир Тимофеевич, — большинство людей Выборгского сектора пойдут на сухопутный фронт под Ленинград. Поэтому предстоит переодеться в армейскую форму.

— Товарищ полковник!.. — взмолилось сразу несколько голосов.

Румянцев замахал руками:

— Товарищи, и не просите! Не имею права ни отменять, ни обсуждать этого приказа. В конце концов вы люди взрослые, и не мне учить вас, как проявлять инициативу.

Намек был понят. Баталеры из пожилых сверхсрочников, выносившие спрессованные кипы армейского обмундирования, оказались не очень придирчивы — они всем сердцем сочувствовали морякам. Поэтому мы, командиры, сменили только шинели, фуражки да вместо ботинок получили сапоги. С сержантами и краснофлотцами обошлись построже, но и те сумели сохранить кто тельняшку, кто бескозырку.

Тут же отправилась делегация к Румянцеву:

— Товарищ полковник, просьба при формировании не разлучать людей, сохранить батареи в прежнем составе. Это ж на пользу делу...

— Вряд ли удастся удовлетворить вашу просьбу, — покачал головой Владимир Тимофеевич. — Роты морских пехотинцев мы направляем на фронт целиком. А с батареями так не получится, как нам ни жалко. Поймите: наша задача — заделать отдельные прорехи. Не мучьте нас и себя, идите отдыхать.

Парламентеры вышли, оставив полковника Румянцева и полкового комиссара Величко в прокуренной канцелярии. [62]

Мы устроились в кубрике — просторной комнате с двухъярусными койками. Усталых людей потянуло в дрему. Но заснуть по-настоящему не давали то и дело раздававшиеся голоса:

— Лейтенанта Юдина в канцелярию!

— Старшего лейтенанта Новицкого в канцелярию! Потом длинный перечень фамилий и короткий приказ:

— Сдавать технику!

Настал и наш с Герасимовым черед. От имени коменданта сектора капитан Крючков сообщил, что 228-я батарея расформировывается. Почти весь личный состав батареи во главе, с политруком Герасимовым направляется в отряд морской пехоты под Ленинград. Меня с небольшой группой комендоров посылали в распоряжение коменданта Ижорского укрепленного сектора. Клементьева и Женаева — на кронштадтские форты.

Утром я попрощался с бойцами. Несмотря на грусть разлуки, настроение у людей было приподнятое и боевое. Они знали, что идут на один из самых ответственных участков обороны Ленинграда. С Герасимовым мы обнялись и расцеловались троекратно:

— Прощай, Ваня!

— Прощай, Петя!

Кажется, впервые мы назвали друг друга по имени. Ведь в ту пору среди военных людей, связанных общей службой, при взаимном общении не признавалось ни имен, ни отчеств. Даже в неофициальной обстановке. Мы обходились фамилиями, званиями, в крайнем случае, должностями. Но сейчас мы особенно остро почувствовали необычность момента. Наверное, у Герасимова, как и у меня, мелькнула мысль, что видимся, может быть, в последний раз.

А ведь так оно и вышло. Через несколько дней отряд, в который входили батарейцы, был с ходу брошен в бой. Несколько раз ходили моряки в атаки, надев бескозырки, расстегнув вороты шинелей, чтобы видна была «морская душа». В одной из таких атак погиб шедший впереди Герасимов. Та же участь постигла всех бойцов 228-й батареи. Как герои встретили они свой смертный час, не отступив ни шагу с занятого рубежа. На таких подвигах в те дни и держалась оборона Ленинграда. [63]

Из островных артиллеристов больше всего повезло батарее старшего лейтенанта Николая Новицкого с Тиуринсари. Ее целиком, не разбивая, отправили на Лисий Нос, где устанавливались 130-миллиметровые пушки — такие же, какие были у нее на острове.

Я задержался в Кронштадте еще на сутки. Пришлось помогать Крючкову выправить документы на расформирование дивизиона. Самому Крючкову, как и Будкевичу, предстояло принять командование дивизионами в Кронштадтском укрепленном секторе. Оставался в Кронштадте и полковник Румянцев. Остальные разлетались кто куда.

За эти сутки, имея дело с разными документами, я понял по-настоящему, какой размах приобрела организационная перестройка обороны Ленинграда и что дала для нее эвакуация Выборгского и Гогландского укрепленных секторов. Кронштадтская военно-морская база была преобразована в Кронштадтскую крепость. Несколько дивизий 8-й армии, отрезанной от Ленинграда в районе Ораниенбаума, перевезли морем в устье Невы и передали их в резерв Ленинградского фронта. Позиции, с которых они были сняты, заняли части морской пехоты. Вместе с остатками 8-й армии они образовали теперь Приморскую оперативную группу войск. Из наших эвакуированных секторов в нее влилось восемь батальонов общей численностью около 15 тысяч бойцов. Значительное пополнение дали мы 2-й и 5-й бригадам морской пехоты, также вошедшим в состав Приморской группы. Кронштадтский сектор пополнился пулеметным батальоном, зенитным дивизионом и другими специальными подразделениями в количестве 3 тысяч человек. Кроме того, на разные участки обороны Ленинграда мы направили несколько сот краснофлотцев и командиров.

Завершив все дела, мы, группа, назначенная в Ижор-ский укрепленный сектор, двинулись к причалу, чтобы добраться до Ораниенбаума.

Смеркалось. В Петровском садике, недалеко от штаба флота, мы задержались. Здесь, где до войны гуляли мамы с детишками, теперь обосновалась береговая батарея. Как раз в этот момент ее орудия гремели, посылая снаряды в сторону южного берега. Ревниво поглядев на боевую работу своих коллег, мы подошли к памятнику Петру I. Кто вслух, кто про себя прочел выбитые на постаменте [64] слова: «Оборону флота и сего места держать до последней силы и живота, как наиглавнейшее дело».

И, по-моему, каждый по-новому вдумался в смысл этой всем нам знакомой надписи.

Ораниенбаумский пятачок

Буксир отвалил от причала лишь с наступлением полной темноты. Семимильный путь Кронштадт— Ораниенбаум находился под обстрелом, и пускаться в него засветло было небезопасно.

Поеживаясь в непривычной серой шинели с зеленоватыми фронтовыми петлицами, на которых разместилось по два кубика, я стоял на палубе около фальшборта. Черный массив Кронштадта медленно отступал назад, сливаясь с окружающей тьмой. То тут, то там желтые вспышки высвечивали контуры домов и обнаженных деревьев. Время от времени красные пунктиры трасс прошивали небо. Город провожал нас перекатывающимися из конца в конец раскатами. Он и ночью жил, а значит, и сражался.

— Таким ходом до пятачка не меньше часа топать, — заметил кто-то невидимый рядом со мной.

Ораниенбаумский пятачок — эти слова за последние дни я слышал все чаще и чаще. Они становились привычными. Как же он возник, этот маленький плацдарм на берегу Финского залива?

Ознакомившись со штабными документами, наслушавшись осведомленных кронштадтцев, я узнал немало подробностей о том, как развертывались события, приведшие к нынешнему положению вещей. И теперь, не замечая влажного, пронизывающего ветра, я старался свести разрозненные сведения воедино.

Свой замысел овладеть Ленинградом, наступая с трех сторон — с севера, с юга и с запада, враг начал осуществлять в конце июля — начале августа.

Как протекало наступление с севера, на Карельском перешейке, начатое 31 июля, мы знали и чувствовали, находясь на Бьёрке. За месяц боев противник продвинулся там до старой границы, где и был остановлен. Стоял он там же и по сей день.

К югу от Ленинграда немцы прервали оборону наших войск и сумели овладеть Новгородом. После следующего прорыва они 29 августа вышли к Колпину. Отсюда до ленинградских [65] окраин их отделяло всего десятка два километров. Дальше продвинуться им здесь не удавалось. Но и это расстояние, которое вполне мог пролететь дальнобойный снаряд, было угрожающе малым.

Однако больше всего интересовали и волновали меня боевые действия, развертывавшиеся к западу от города, вдоль берегов Финского залива, — ведь в их сферу был вовлечен и наш флот.

Основные события тут начались 7 августа, когда противнику удалось рассечь фронт 8-й армии, оборонявшейся в центральной Эстонии, и выйти к морю около Кунды — небольшого прибрежного городка, расположенного в сотне километров восточнее Таллина. 11-й стрелковый корпус этой армии начал с боями отходить к Нарве, 10-й — к Таллину. Он и пополнил гарнизон эстонской столицы, оказавшейся окруженной с суши. Обороной здесь руководило флотское командование.

Главная база флота, как компресс, оттягивала на себя часть сил, которые неприятель мог использовать на ленинградском направлении. Кое-что о тех боях, об участии в них береговой артиллерии я узнал еще на Бьёрке. Теперь мне стали известны и новые подробности. Рассказывали, например, как изобретательно и гибко координировал действия корабельной и береговой артиллерии флагарт флота капитан 1 ранга Николай Эдуардович Фельдман, как решительно и умно руководил батареями береговой обороны полковник Иван Афанасьевич Кустов. Вспоминали о беззаветном героизме бойцов 1-й бригады морской пехоты, которой командовал полковник Т. М. Парфилло, и об огромном боевом напряжении, с которым работали артиллеристы двенадцатидюймовых башенных орудий с острова Аэгна.

Эта крупнокалиберная батарея, возглавляемая старшим лейтенантом А. Г. Бондаревым, с успехом вела контрбатарейную стрельбу, не раз накрывала скопления вражеских войск, уничтожая и обращая вспять фашистов, разбивая вдребезги их танки. За все время боев под Таллином она обрушила на головы гитлеровцев 180 тонн металла. Эвакуировались артиллеристы последними. Когда началась посадка на корабли моряков и бойцов 10-го корпуса, эта батарея вместе с батареями острова Найссар прикрывала их, ведя изумительный по точности отсечный огонь. Тяжелые снаряды преградили путь фашистским [66] пехоте и танкам, рвущимся с городских окраин в центр и к гаваням Таллина.

Тем временем, пока шли бои за Таллин, германские моторизованные соединения стремились пробиться к Луге — речке, протекающей в Ленинградской области вдоль западных ее границ. Там, на правом берегу, южнее города Кингисеппа, они уже имели два небольших плацдарма, захваченных еще в середине июля. Теперь к Луге с тяжелыми боями отошел 11-й корпус 8-й армии. В районе, примыкающем к устью реки, он вступил во взаимодействие с Лужским укрепленным сектором береговой обороны.

Этот сектор был развернут в первые дни войны. Командовал им генерал-майор Николай Юлианович Денисевич, в прошлом младший офицер пулеметчик русской армии. За плечами этого человека была большая революционная и боевая школа. В рядах первых рабочих отрядов он дрался на фронтах гражданской войны. В 1921 году шел на штурм мятежного Кронштадта. С его именем было связано создание морской пехоты на Балтике. Во время войны с Финляндией он вместе с батальонным комиссаром Василием Максимовичем Гришановым командовал береговым отрядом сопровождения, который прикрывал со стороны Финского залива фланг и тыл наших войск, наступавших на Карельском перешейке. Одним словом, это был опытнейший генерал береговой службы.

Под началом Денисевича находились два береговых артиллерийских дивизиона, 2-я бригада морской пехоты, гарнизоны островов Сескар и Лавенсари{9}, стрелковый и железнодорожный батальоны, три железнодорожные батареи, выведенные из-под Таллина, и несколько подразделений специального назначения. Кроме того, ему был придан бронепоезд «Балтиец», два морских бронекатера и канонерские лодки «Красное знамя» и «Волга». С этими силами комендант сектора должен был держать оборону против десантов и обстрелов с моря, а также содействовать сухопутным войскам в защите лужской укрепленной позиции.

8 августа здесь начались бои, в которых сектор взаимодействовал с дивизиями, занимавшими кингисеппский участок обороны. Четверо суток красноармейцы и моряки стойко отражали натиск более сильного и маневренного [67] противника, переходя в контратаки. Ожесточенно сражался отошедший сюда 11-й корпус.

Немалый урон несли гитлеровцы от ударов канонерских лодок и бронепоезда. «Балтиец» оказывал огневую поддержку нашим контратакам, в результате которых у врага было отбито несколько населенных пунктов. Самым лучшим образом зарекомендовали себя морские пехотинцы, бригаду которых возглавлял подполковник Н. С. Лосяков. Высоко держали свою марку железнодорожные батареи.

Но враг оказался сильнее. 18 августа части 8-й армии отошли на восток, заняв на Копорском плато заранее подготовленные рубежи обороны. Лужский сектор, понеся территориальные и материальные потери, утратил свою роль как самостоятельное соединение. 21 августа уцелевшие его части были включены в состав граничащего с ним Ижорского укрепленного сектора. Железнодорожные батареи были переведены в район Ленинграда. Несколько стационарных батарей переправили на острова Сескар и Лавенсари, а 211-ю 130-миллиметровую батарею установили на форту Красная Горка.

Итак, фашисты вышли на границы Ижорского сектора. Борьба на ближних подступах к Ленинграду разгоралась. Пришедшие из Таллина корабли включались в систему огневой защиты города. Разворачивались в сторону суши орудия фортов. Ленинград опоясывался мощным огневым кольцом. Это кольцо создавали 350 стационарных и железнодорожных орудий. Такой концентрации береговой артиллерии в районе одной военно-морской базы еще не знала история.

В этот сложный и опасный момент во главе Ижорского сектора стал генерал-майор Григорий Тимофеевич Григорьев — человек большой энергии и отваги, отлично разбиравшийся во всех тонкостях общевойскового боя. С ним был связан эпизод,, о котором моряки вспоминали с неизменным уважением.

8 сентября Григорьева пригласил к себе на командный пункт генерал-майор В. И. Щербаков, командовавший в то время 8-й армией. Он сказал коменданту сектора, что из штаба фронта им получен приказ снять две дивизии с занимаемых рубежей и перебросить морем непосредственно под Ленинград. Это резко ослабляло силы оборонявшихся, и командарм предложил Григорьеву сократить линию [68] обороны за счет позиций в западной части сектора.

Предвидел ли Григорий Тимофеевич оперативные последствия своего решения или его беспокоил ближайший тактический результат, сказать трудно. Только возразил он категорически:

— Нет, на это я не пойду. Не хватает сил держаться? Что ж, изыщем силы из внутренних резервов сектора.

На смену уходившим дивизиям была направлена школа младших командиров береговой обороны, восстановительный железнодорожный батальон, несколько хозяйственных подразделений. С батарей взяли бойцов, без которых можно было обходиться во время стрельб, и сформированные из них роты тоже вывели на позиции. Линия обороны не была сокращена.

Гитлеровцы возобновили наступление на Ленинград 9 сентября, нанося главный удар по его юго-западным пригородам — Красному Селу и Лигову. Этот удар приняли на себя войска 42-й армии. А Ижорский сектор и позиции 11-го корпуса ударная группировка немцев обтекла с юга. С этих позиций она и была атакована во фланг и тыл, что вынудило противника повернуть наступавшую на Лигово группировку к северу, в сторону Ораниенбаума. В результате натиск врага на Ленинград был ослаблен. Это имело в тот момент очень существенное значение.

Двинувшись на север, гитлеровцы ценой больших потерь к вечеру 15 сентября пробились к Финскому заливу в районе дачных ленинградских мест — старого Петергофа и Стрельны. Если до этого части 8-й армии — и Ижорского сектора были обойдены с запада и с юга, то теперь они оказались отрезанными и с востока. А на севере был залив. Кольцо замкнулось. Так образовался Ораниенбаумский плацдарм, или в просторечье пятачок.

Наступательный порыв гитлеровцев, штурмовавших Ленинград, иссяк 19 сентября. Фронт замер, коснувшись на западе городских предместий. Тесная блокада оборвала все сухопутные коммуникации, связывавшие город с центром страны.

А на непокорный пятачок фашисты продолжали наседать еще десять суток. Они пытались сбросить в море ослабленные части 8-й армии и Ижорского сектора, завладеть мощными фортами. Этот плацдарм очень мешал им в планомерной осаде Ленинграда, к которой они теперь перешли. Мешали им тяжелые батареи, контролировавшие [69] морские подходы к Кронштадту и достававшие своими снарядами оккупированные врагом населенные пункты и возводимые около них оборонительные сооружения.

Атаковали немцы яростно. Но не менее яростно отбивались прижатые к воде красноармейские и краснофлотские части. Выпадали, например, такие дни, когда батальону морской пехоты капитана Боковни по шестнадцать раз приходилось бросаться в контратаки. Это превосходило ставшее классическим в стихах Николая Тихонова: «Одиннадцать раз в атаку ходил отчаянный батальон».

У защитников плацдарма не было танков, не хватало минометов и автоматов. И можно смело сказать, что, если б не сокрушительный, почти непрерывный огонь всей артиллерии Ижорского сектора и помогавших ей кронштадтских фортов, бойцы не выдержали бы. Несмотря на все мужество и стойкость духа, они бы не смогли противостоять напору многократно превосходящих сил.

Фронт в конце сентября стабилизировался и здесь. И как было не вспомнить добрым словом генерала Григорьева, не пожелавшего сокращать линию обороны, взявшегося держать один из ее участков силами сектора! Это ведь определило размеры пятачка, сохранившего ширину вдоль залива более 60 километров и глубину 25 километров.

Вот тогда-то, с наступлением относительного затишья, у командования фронта и стала созревать мысль о перегруппировке сил, которая привела бы к упрочению позиций под Ленинградом и позволила сохранить прежнюю устойчивость обороны Ораниенбаумского плацдарма и острова Котлин. Так возникло решение перебросить с пятачка к Ленинграду остатки 8-й армии, сформировав вместо них Приморскую оперативную группу войск, пополненную за счет эвакуации Выборгского и Гогландского укрепленных секторов береговой обороны.

Приморская группа в составе 48-й стрелковой дивизии, 2-й и 5-й бригад и 3-го особого стрелкового полка морской пехоты была создана 2 ноября. Ее командующим стал генерал-майор А. Н. Астанин, членом Военного совета — бригадный комиссар В. П. Мжаванадзе.

Командованию группы оперативно подчинялся Ижорский сектор. Основу его огневой мощи составляли форт «Краснофлотский», он же Красная Горка, или 31-й отдельный [70] артиллерийский дивизион,, и форт Серая Лошадь (33-й отдельный артдивизион), а также четырехорудийная 19-я 180-миллиметровая железнодорожная батарея, незадолго до войны передислоцированная сюда с Черноморского флота. Кроме того, в состав сектора входили 196-й отдельный артдивизион, несколько батарей, созданных на базе школы младших командиров береговой обороны и развернутых на сухопутном направлении, и два бронепоезда — «Балтиец» и «За Родину», которыми командовали капитаны В. Д. Стукалов и В. Г. Кропачев. Всего тут было до тридцати батарей калибром от 45 до 305 миллиметров, несколько пулеметных рот, рота связи и различные обеспечивающие подразделения.

В дни наиболее ожесточенных боев за ораниенбаумский пятачок все береговые артиллеристы сражались с величайшей самоотверженностью. Характерной для них была, например, оценка,, содержащаяся в приказе Военного совета 8-й армии от 27 сентября:

«Наряду со множеством бойцов и командиров всех родов оружия, проявляющих героизм, громя врага нашей Родины, в последние дни особенно отличился коллектив бронепоезда «За Родину». Командиры и краснофлотцы; пренебрегая смертью, на своем бронепоезде выходят за боевые порядки нашей пехоты и огнем орудий наносят сокрушительные удары врагу».

К ноябрю Ижорский сектор стал закаленным, испытанным в огневых схватках соединением.

Вот примерно какую картину, хотя, может быть, и не столь подробную, представил я себе за время недолгого ночного путешествия из Кронштадта в Ораниенбаум.

Сходили мы на причал в кромешной тьме. Нас предупредили:

— Никаких признаков света! Не курить, спичек не зажигать. Иначе противник немедленно начнет артобстрел.

По темным улицам прошли мы в западную часть города. Здесь нас расселили в пустующей казарме.

С утра начались хлопоты по оформлению документов наших попутчиков, назначенных в Приморскую группу. Совершая путь от казармы до штабных учреждений, я вспоминал зеленый и уютный довоенный Рамбов — этим ласковым именем прозвали город моряки. Местами его [71] трудно было узнать. Облик улиц изменили разрушенные дома. Одни из них превратились в груды обломков, у других обрушились стены, открыв, как в театральной декорации, комнаты с уцелевшей мебелью и домашней утварью. Над портом стоял чадный дым, прорезаемый малиновыми языками пламени, — горел топливный склад.

Несколько раз противник принимался обстреливать город из орудий. В полдень часто и гулко захлопали зенитки — начался воздушный налет.

«Все-таки на огневой позиции легче, чем здесь, — подумалось мне. — Там, во время стрельбы, даже когда рядом рвутся снаряды и мины, не испытываешь ощущения такой беззащитности и беспомощности. Хорошо, что из города вывезли почти всех жителей — им было бы особенно трудно».

В «Лебяжьенской республике»

Ранним утром 5 ноября с небольшим отрядом краснофлотцев я вышел из города на западу к поселку Большие Ижоры. Холодный встречный ветер бросал в лица пригоршни крупного дождя. Низко над головами стелились разбухшие тучи. Под ногами чавкала раскисшая земля. Армейские сапоги пришлись как раз кстати.

Справа от дороги в одной из бухт Ораниенбаумского порта виднелся такой знакомый силуэт трехтрубного корабля. «Аврора»! Вот куда забросила ее военная судьба. Легендарный крейсер давно уже оставил место в боевом строю флота. Но в грозную годину, когда шла смертельная борьба за провозглашенные его историческим выстрелом завоевания Октября, он не мог оставаться сторонним наблюдателем. Большая часть его команды ушла на сухопутный фронт. Из шестидюймовых орудий, снятых с крейсера, была создана батарея, которая еще совсем недавно била врага у Дудергофских высот. А сам он, жестоко израненный, оставался здесь, напоминая защитникам плацдарма об их святой обязанности стоять насмерть.

За оголенными деревьями и кустарником простиралась серая шкура залива с чешуей пенистых барашков. Тоскливо кричали чайки, касаясь крыльями волны. От этого крика было муторно на душе, портилось и без того плохое настроение.

Дорога пошла на подъем. И тут все, как по команде, обернулись влево. Оттуда приближался, стремительно нарастая, [72] знакомый посвист снаряда. Через мгновение он, прошелестев у нас над головами, разорвался с небольшим перелетом. В воздух взметнулся фонтан черной грязи и дыма. Через несколько десятков секунд такой же фонтан поднялся слева, с недолетом. Противник захватил нашу небольшую колонну в вилку. Теперь он начал ее половинить, приближая разрывы к дороге.

— Короткими перебежками, вперед! — прозвучала команда.

Подгонять нас не требовалось: противник закончил пристрелку и перешел на поражение беглым огнем. Вскоре мы перевалили через бугор и оказались вне видимости противника. Обстрел прекратился.

Это дорожное происшествие окончилось для нас сравнительно благополучно. Только три краснофлотца получили легкие ранения. Вместо Больших Ижор им пришлось отправиться в Малые — там, в трех километрах отсюда, находился госпиталь.

Часа через два мы вошли в Большие Ижоры. Здесь остались краснофлотцы и сержанты для распределения по батареям. Комсоставу предстояло получить назначения в поселке Лебяжьем, где располагался штаб Ижорского сектора.

Переночевав в Ижорах, утром 6 ноября я двинулся в путь. Вскоре я уже входил в Лебяжье. Сердце у меня невольно екнуло. Лебяжье! Так называлось село, в котором я родился. Только было оно в тысячах километров отсюда, в привольной поволжской степи. Ничего общего не было в облике этих двух одноименных мест. Здесь, в дачном поселке среди хвойных рощиц, стояли красивые дома с верандами, с узорными наличниками окон. А там на двух пыльных улочках теснились старые избы с позеленевшими тесовыми и соломенными крышами. На перекрестке возвышалась покосившаяся церквушка, казавшаяся нам, мальчишкам, грандиозным сооружением.

Горьким было мое детство. Отца я не помнил. У матери нас было пятеро — мал мала меньше. До коллективизации жили мы совсем худо. Ходили в обносках, досыта никогда не наедались. По улицам пылили босиком, а когда подросли, щеголяли в лаптях двух фасонов — русских и татарских.

Оттуда, из Лебяжьего, пошел я учиться в ФЗУ на слесаря. Потом окончил курсы комбайнеров. Год работал в [73] МТС в Куйбышевском районе. А после этого двинул в Казань на рабфак...

Вспомнил я трех своих братьев. Где воюют они сейчас? Ничего о них мне не было известно...

Два одноименных места... А что общего в них кроме названия? Впрочем, была у них общность в самом главном. И то и другое находились на одной, советской земле. Здесь, в Лебяжьем, решалась судьба и того Лебяжьего. А волжские лебяжане защищали и Ленинград, и десятки безвестных населенных пунктов.

Штаб сектора, занимавший один из немногих двухэтажных домов, я нашел без труда. Никого из командования там не оказалось: все были в бетонном массиве командного пункта, расположенного на форту, в нескольких километрах отсюда. Зато начальник отдела кадров капитан Филимонов находился на месте. А он-то мне и был нужен в первую очередь. Приятный, общительный человек, Михаил Денисович встретил меня словами:

— Рады пополнению в нашей «Лебяжьенской республике»!

— Где, где? — не понял я.

— В «Лебяжьенской республике». А что вы думали? — улыбнулся он. — Мы от бела света отрезаны, живем за счет, так сказать, местных ресурсов. И Советская власть у нас имеется. Поселковым советом товарищ Рейман руководит. Райком действует. Гражданских жителей, правда, мало. Большинство эвакуировалось. Но не все. Те, кто остался, в госпиталях работают, в военных учреждениях, помогают нашему брату оборонительные сооружения укреплять. Иные рыбу промышляют. Даже кое-какие сельскохозяйственные работы ухитрились провести. Вы раньше-то в Лебяжьем бывали?

— Три года назад курсантом на практику в эти края приезжал. Только сам поселок я знаю плохо.

— Ну, сейчас здесь настоящая столица. Кроме штаба и политотдела имеем Дом флота,, полевую почту, редакцию газеты «Боевой залп», поликлинику. О фронтовом доме отдыха уже подумывают — ведь обосновались мы тут, видать, надолго, уходить не собираемся. А из средств обеспечения имеется у нас артмастерская, база железнодорожной артиллерии и бронепоездов. Пути поддерживаем в порядке. На западе конечная станция Калище, на востоке Мартышкино. Дальше поездам ходить нельзя: немцы. [74]

Чем же у нас не республика? — снова улыбнулся Филимонов. — Даже своя железнодорожная сеть. — Потом, посерьезнев, разговорчивый капитан спросил: — Так где бы вы хотели служить, товарищ Мельников?

— Желательно на батарее, которая действует поактивнее.

— А вы материальную часть стотридцаток твердо знаете?

130-миллиметровые дальнобойные пушки в год моего поступления в училище были приняты на вооружение кораблей и береговой обороны. Двумя годами позже на флот стали поступать 180-миллиметровые орудия с еще большей дальностью стрельбы. По своим баллистическим качествам, скорострельности и точности огня те и другие пушки были без преувеличения лучшими в мире среди соответствующих калибров. На изучение этих самых современных артиллерийских систем в училище отводилось много времени. Зачеты по их устройству мной были сданы на пятеркуу и в памяти они отложились основательно. Об этом я и сообщил капитану.

— Вот и хорошо, — сказал Михаил Денисович, и по его тону я понял, что вопрос о моем назначении давно предрешен. — Вы назначаетесь командиром двести одиннадцатой береговой батареи статридцатимиллиметровых орудий на форт «Краснофлотский». На Красную Горку, стало быть. Батарея боевая. Почти каждый день стреляет. Она еще в Лужском секторе отличалась. Ею командовал капитан Башмаков. Сейчас он на повышение пошел. — Поднявшись, Филимонов протянул мне руку: — Рад, что назначение совпадает с вашим желанием. Желаю удачи, лейтенант. Будете в Лебяжьем — заходите, буду рад.

Поблагодарив за доверие и попрощавшись, я вышел. Шестикилометровый путь до форта сохранился в моей памяти с курсантских лет, и я бодро зашагал по влажному асфальту. Через час я был в. деревне Красная Горка. Отсюда до форта рукой подать. И вот я уже стоял у контрольно-пропускного пункта,, где разрывалось бетонное ограждение, и показывал сержанту с красной повязкой на рукаве свои документы...

Красная Горка и в действительности представляла собой высоту, господствующую над окружающей местностью. Форт со своим обширным хозяйством оседлал ее, вытянувшись овалом вдоль недалекой береговой черты. [75]

Длина этого овала превышала километр, ширина достигала метров восьмисот. Дорога пересекала его по большой оси, с востока на запад. По ней я и добрался до штабного домика.

Дежурный по штабу старшина Н. Цветков сказал мне, что все начальство — на командном пункте форта. В сопровождении рассыльного я направился туда.

Впереди виднелась невысокая серая стена трех громадных бетонных прямоугольников, вытянутых цепочкой и образующих северную, прибрежную, сторону форта. Это был главный его массив. Над ним слегка выступали две орудийные башни, тела открытых двенадцатидюймовых пушек, составлявших четырехорудийную батарею, округлые башенки командных пунктов. Хоть и не впервые увидел я эту картину, в Душе шевельнулось гордое и радостное чувство, которое обычно испытываешь при виде колоссальной, подавляющей мощи. Нашей мощи!

Через бронированную дверь мы вошли в массив, уходящий на несколько этажей под землю. Многочисленные коридоры и трапы привели нас в просторное помещение. Глаза ослепил непривычно яркий электрический свет. Осмотревшись, я увидел на стенах карты и схемы, многочисленные телефонные аппараты. Над столом, где лежал огневой планшет, склонились командир форта майор Григорий Васильевич Коптев, военком батальонный комиссар Иван Федорович Крылов и начальник штаба капитан Михаил Кондратьевич Трофимов. Я представился и доложил о прибытии. Все трое, оторвавшись от планшета, обменялись со мной рукопожатиями.

— Вы очень кстати прибыли, — сказал Коптев. — Стрелять может потребоваться в любую минуту, а заместитель командира батареи лейтенант Тощев к самостоятельному управлению огнем не подготовлен. Капитан Башмаков уже на новом месте. Присаживайтесь, лейтенант, и расскажите, как вам воевалось на Бьёрке.

Выслушав мой короткий рассказ, Коптев познакомил меня с обстановкой на форту. На планшете четко были обозначены форт и все его батареи. От них шли надетые на шпильки целлулоидные масштабные линейки. Почти на пределе дальности стрельбы двенадцатидюймовых орудий, от Копорского залива на западе до Петергофа на востоке, изгибались неправильными дугами две параллельные линии [76] — красная и синяя. За красной линией стояли наши бойцы, за синей — фашисты.

— Первыми боевое крещение приняли зенитчики, — рассказывал Григорий Васильевич. — Фашисты начали летать и бомбить нас с июня. Тревоги, бывало, по нескольку раз на день объявлялись. У немцев тактика такая: зайдут из облаков или с солнечной стороны, выключат мотор, а потом пикируют. Но зенитчики к этому приноровились и спуску не давали. У нас ведь в составе форта зенитный дивизион — пять батарей. Такие, знаете, мастера зенитного огня выросли — позавидовать можно. Капитан Ломтев, например, комбат сорокапяток. Потом старшины Заготин и Лихачев — командиры пулеметных взводов. Асы! А тридцать первого августа и наши двенадцатидюймовые заработали. В тринадцать часов тридцать восемь минут. На всю жизнь этот день и час запомню.— Коптев склонился над планшетом: — Вот видите, здесь, на западе, речушка Воронка. Немцы к ней вышли в конце августа. Часть сил двинулась к востоку, минуя зону нашего огня. А другая часть задержалась и пыталась форсировать Воронку, наступая по шоссейной дороге вдоль залива. Конечная цель у них была захватить форты. Представляете, как это осложнило бы положение Кронштадта, Ленинграда и всего флота? Ну, мы задали им жару...

— Товарищ Мельников, — вставил свое слово Крылов, — чтобы у вас сложилось законченное представление, надо заметить следующее: не одни мы удержали и удерживаем этот плацдарм. На переднем крае геройски стоит морская пехота, где, кстати, много моряков с наших батарей. Вместе с ними, конечно, армейские части.

— Верно, — согласился Коптев и продолжил: — Ваша двести одиннадцатая батарея прибыла сюда в конце августа. Вступила в строй тринадцатого сентября. С тех пор почти ежедневно ведет огонь по врагу. Сейчас у форта зона стрельбы почти в триста шестьдесят градусов. Исключение — небольшой сектор в направлении Котлина. А так стреляем кругом. Весь Красногорский рейд перекрываем, значительный участок на Карельском перешейке захватываем.

Далее майор перечислил состав сил форта. Здесь имелось семь батарей числом в 28 орудий: восемь 305-миллиметровых и по четыре 152, 130, 120, 76 и 45-миллиметровых. Один их общий залп весил более четырех тонн. Кроме [77] зенитного дивизиона на форту еще были пулеметная рота, обеспечивающие подразделения и находившийся в оперативном подчинении прожекторный батальон.

Главные задачи этого мощного артиллерийского кулака сводились к следующему. Во-первых, подавление батарей — тех, которые с 4 сентября начали обстреливать Ленинград, и тех, что открывали огонь по нашим кораблям, появлявшимся в Финском заливе. Во-вторых, удары по наземным целям в интересах сухопутной обороны. И, в-третьих, противодесантная оборона (если возникнет угроза морских десантов). О задаче, когда-то считавшейся первостепенной — поражении крупных неприятельских кораблей, уже и не шло речи. Такие корабли, судя по сложившемуся ходу войны, немцы не собирались использовать в Восточной Балтике.

— Условия у нас суровые, — сказал в заключение Коптев. — Личный состав форта живет в железобетонных блоках и казематах. А это, знаете ли, не сахар. Часть ваших людей обитает в землянках. Питание скудное. Паек бедный, такой же, как и в Ленинграде. С подсобного хозяйства почти ничего собрать не удалось. Но люди живут дружно, боевой дух высокий, носа никто не вешает и не паникует. Верно, комиссар?

— Совершенно верно, — отозвался Иван Федорович.— Желаю вам дружной работы с комиссаром батареи. Федор Васильевич Кирпичев человек партийный и душевный. А сегодня к девятнадцати прошу на торжественное собрание в честь Октябрьского праздника.

— Я бы просил разрешения весь сегодняшний вечер провести на батарее. Надо в курс дела быстрее входить.

— Правильно, лейтенант, — одобрил Коптев. — Огонь от вас могут потребовать в любую минуту. Знакомьтесь быстрее с батареей. Если будут какие трудности — заходите. Поможем, чем сможем. Кстати, переодевайтесь-ка вы быстрее во флотское.

Мы попрощались. В нижнем помещении командного пункта меня ждал посыльный с 211-й батареи. Вновь по длинным коридорам и крутым трапам мы вышли наружу и двинулись к восточной оконечности массива. В нескольких сотнях метров от нее и располагалась среди деревьев наша батарея. Когда мы подходили к ней, уже сгустились ранние ноябрьские сумерки. [78]

В командирской комнате, спрятанной в бетонной глубине каземата, я познакомился со своим заместителем лейтенантом Тощевым и комиссаром батареи старшим политруком Кирпичевым. Командира огневого взвода лейтенанта Олешко, как и моего предшественника — командира батареи, уже не было на месте: ушел на новую должность в группу разведки штаба сектора. Втроем мы скромно поужинали. С питанием здесь было еще хуже, чем в Кронштадте. Я уже начинал испытывать стойкое, томительное чувство голода.

После ужина комиссар с представителями от каждого боевого поста отправился в клуб на торжественное собрание. Мы остались вдвоем с Тощевым. Я порасспросил Алексея Дмитриевича о прежней его службе. Оказалось, он был сверхсрочником. Перед самой войной окончил годичные командирские курсы. Он хорошо знал устройство орудий и принципы подготовки комендоров. Но вот теоретический багаж у него был мал. Это и мешало лейтенанту получить допуск к самостоятельному управлению огнем.

Я попросил Тощева познакомить меня с организацией стрельбы по наземным целям, принятой на батарее. Потом взял описание 130-миллиметровой пушки, чтобы освежить в памяти детали ее устройства. Еще надо было внимательно посмотреть список личного состава — для предварительного знакомства со своими подчиненными.

Спать пришлось лечь поздно. Долго я не мог уснуть. Тягостные мысли теснились в голове. Завтра праздник, который мы привыкли встречать так торжественно и радостно. Разве можно было представить себе год назад, что двадцать четвертую годовщину Октября мне придется провести на окруженном противником плацдарме под Ленинградом? А ведь и под Москвой положение очень тяжелое. Недавно в сводках упомянули о волоколамском и тульском направлениях. Но, говорят, гитлеровцы еще ближе подошли к столице — они у самых ее стен. И на юге плохо. Оставлен Харьков. На днях сообщалось об особенно ожесточенных боях на Крымском участке фронта...

И все-таки не может быть, чтобы мы не выстояли. Держались же мы на Бьёрке. Держится и не собирается капитулировать «Лебяжьенская республика». Такой же отпор фашисты встретят везде, рано или поздно. Народ [79] наш не пожалеет сил, чтобы отстоять Советскую власть, ставшую для него родной.

Тут мне подумалось, что теперь я не испытываю той острой зависти к полевым артиллеристам, которая не давала покоя месяца три назад. Война, хотя и с тылу, сама подошла к морским крепостям. И те в неожиданной для них ситуации показали свою боевую пригодность, мало того, свою необходимость. Совсем неплохо дерутся они с сухопутным противником. Особенно Красная Горка. Все-таки это честь — попасть сюда, на сражающийся форт, известный своей боевой и революционной историей.

Я стал вспоминать все, что мне известно о прошлом Красной Горки. Форт строился еще при царизме. В строй вступил в 1915 году. В феврале 1917 года восставший гарнизон поднял над фортом алое знамя. Солдаты и матросы Красной Горки поддерживали тесную связь с Кронштадтским Советом рабочих, матросских и солдатских депутатов.

4 июля в известной демонстрации против Временного правительства приниимал участие красногорский отрядг вооруженный винтовками и трехдюймовой пушкой. После кровавого подавления демонстрации отряд был разоружен и взят под стражу.

В сентябре на форту была создана большевистская партийная организация. И когда разразилось Октябрьское вооруженное восстание, Красная Горка послала свой отряд в распоряжение Военно-революционного комитета. Весь форт в это время находился в боевой готовности: тяжелые орудия прикрывали подступы к Петрограду с приморского направления, готовые дать отпор любой контрреволюционной вылазке.

Весной 1918 года серьезная угроза нависла над Кронштадтом и Красной Горкой с севера. На Карельском перешейке наступали белофинны. Окруженным ими оказался форт Ино. В их руках двенадцатидюймовые орудия форта могли бы держать под обстрелом южный берег Финского залива и остров Котлин. Чтобы исключить такую возможность, Ино был подготовлен к взрыву. Запальное устройство соединялось с телеграфным кабелем, идущим на Красную Горку. Оттуда и должен был осуществляться подрыв форта.

Эта простая сама по себе операция в тех условиях требовала тщательной подготовки и неусыпной бдительности. [80] 15 мая стало ясно, что форт не удержать. Последовал приказ о его взрыве. За несколько часов до того как была включена подрывная машинка, с Ино вышли минеры, чтобы проверить исправность кабеля. На берегу залива они обнаружили, что из кабеля вырублен почти тридцатиметровый кусок. Немедленно принятые меры предотвратили попытку контрреволюционеров сорвать взрыв. В назначенный час батареи и основные сооружения форта были уничтожены. Врагу достались развалины и щебень.

После этого роль красногорского форта в защите Кронштадта и Петрограда намного возросла. Теперь он один держал под огнем все морские подступы к городу на Неве, контролировал западные подходы к нему на суше.

19 ноября 1918 года форт провел первую за время гражданской войны артиллерийскую стрельбу. В этот день на минную постановку в Финском заливе выходил минзаг «Нарова» в сопровождении миноносца «Меткий». Финские батареи с северного берега, из района Пумала, открыли по кораблям огонь. «Немедленно подавить батареи», — поступил на Красную Горку приказ. Грянули двенадцатидюймовые пушки. Противник, говоря языком артиллеристов, был приведен к молчанию. Корабли беспрепятственно продолжили выполнение задания.

К лету 1919 года в Восточной Балтике сосредоточилось более ста английских боевых кораблей и катеров. «Владычица морей» на суше и на море поддерживала белогвардейское наступление на Петроград, начатое генералом Юденичем в мае. Действующий отряд Красного Балтийского флота давал англичанам решительный отпор. В многочисленных стычках с ними наши корабли, как правило, одерживали верх. А на суше войска Юденича были остановлены лишь в 12 километрах от Красной Горки. Над колыбелью Октября сгустилась страшная опасность. Но благодаря принятым партией мерам и здесь начал определяться перелом в пользу молодой Советской республики.

Тогда, опасаясь пораженияу враг сделал ставку на «Национальный центр» — контрреволюционную заговорщическую организацию, связанную с англо-американской разведкой. «Центр» обосновался в Петрограде, пустив свои щупальца в тылу армии и флота. Его эмиссары вели усиленную антисоветскую пропаганду, подготавливая мятеж. [81]

В береговой обороне эта предательская деятельность имела определенный успех. На фортах, в результате бесчисленных мобилизаций на фронт, среди солдат оказалась значительной кулацкая прослойка. В этой среде враждебная агитация некоторых бывших офицеров, прикрывавшихся маской лояльных военспецов, встречала сочувствие.

В ночь на 13 июня начался мятеж, поднятый комендантом Красной Горки бывшим поручиком Неклюдовым. Форты Красная Горка и Серая Лошадь оказались в руках мятежников. К ним присоединился форт Обручев. Восстание в Петрограде, намечавшееся как одно из звеньев в этой цепи, не состоялось. Партийная организация города с помощью чекистов нанесла опережающий удар по контрреволюционному подполью.

Но и без этого положение под Петроградом резко ухудшилось. Враг оказался под Ораниенбаумом. Он мог держать под огнем Кронштадт и фланг фронта. Прорыв белогвардейцев и интервентов к Питеру намного облегчался.

А на Красной Горке между тем происходили трагические события. Мятежники арестовали свыше 350 коммунистов и им сочувствующих. Среди арестованных были бойцы коммунистического отряда кронштадтцев, прибывшего накануне для усиления гарнизона. Командира отряда председателя Кронштадтского Совета М. М. Мартынова, комиссаров фортов Л. Т. Панькова и П. П. Федорова и многих других большевиков мятежники расстреляли. К находившимся на Бьёрке англичанам полетела радиограмма Неклюдова: «Форт Красная Горка в вашем распоряжении».

Как только стало известно о мятеже, Реввоенсовет Красного Балтийского флота направил на форты ультиматум с требованием немедленно прекратить враждебные действия. Ультиматум был принят лишь фортом Обручев. Днем 13 июня Красная Горка открыла огонь из двенадцатидюймовых орудий по Кронштадту. В ответ начали стрельбу линейные корабли «Петропавловск» и «Андрей Первозванный». Неприятельские части повели наступление на Ораниенбаум.

14 апреля в Ораниенбаум прибыл И. В. Сталин, находившийся в то время в Петрограде в качестве уполномоченного Совета обороны. При его участии был разработан план операции против мятежных фортов. [82]

Линкоры продолжали обстреливать Красную Горку. Самолеты сбрасывали на нее бомбы и листовки. А в Ораниенбауме формировалась береговая группа войск, насчитывавшая в своем составе до четырех с половиной тысяч бойцов, главным образом матросов, и усиленная двумя бронепоездами и двумя броневиками. В ночь на 15 июня начался штурм Красной Горки береговой группой. Днем форт пал. Через сутки была взята Серая Лошадь...

Гарнизон крепости обновился, став боевым, сплоченным, преданным Советской власти коллективом. В конце октября 1919 года англичане направили против Красной Горки и Серой Лошади монитор «Эребус» с пятнадцатидюймовой артиллерией. Но, несмотря на превосходство в калибре, «Эребус» не смог причинить фортам никакого вреда. Сам же монитор, не выдержав их меткого огня, вынужден был убраться восвояси.

Партия укрепила командный и политический состав форта. Его комиссаром стал известный всему флоту большевик И. Ф. Сладков (впоследствии первый комиссар Морских сил республики). Батареи начали укомплектовываться моряками Красного Балтийского флота — верными делу революции людьми.

По ходатайству красногорцев 20 августа форт был переименован, получив название «Краснофлотский» — в память о тех, кто вырвал его из рук контрреволюции.

Пока шли бои под Петроградом,, пока англичане держали свои корабли в Восточной Балтике, обновленный форт не подпускал к себе врага ни с моря, ни с суши, Неприятельский транспорт, однажды сунувшийся в зону его огня, был потоплен с первого залпа. В октябре «Краснофлотский» и Серую Лошадь пытался захватить вражеский десант, высадившийся в Копорской губе. Но поддерживавшие его корабли были отогнаны точными залпами береговых артиллеристов, и десант отступил. В ноябре оба форта сыграли исключительно важную роль в отражении последнего, решительного наступления Юденича на Петроград, во время которого враг ближе всего подошел к городу.

За заслуги в отражении наступления белогвардейцев и интервентов на Петроград форт «Краснофлотский» был награжден Почетным революционным Красным Знаменем. [83]

На полтора года замолчали орудия форта, оживая только для учебных стрельб. Но в марте 1921 года снова прозвучала команда «К бою!». В Кронштадте вспыхнул контрреволюционный мятеж. На Красную Горку легла задача принять участие в подавлении мятежа. И она выполнила ее с честью. После этих событий гарнизон крепости посетил М. В. Фрунзе. Память об этом посещении осталась ощутимой и зримой: для береговых артиллеристов была установлена военно-морская форма одежды.

Здешние артиллеристы славились своей великолепной боевой выучкой. В 1927 году, во время больших маневров Балтийского флота, на форту побывал Наркомвоенмор Ворошилов. Он высоко оценил боевую готовность артиллеристов.

В 1932 году на флотских учениях К. Е. Ворошилов и С. М. Киров с линкора «Марат» наблюдали практическую стрельбу Красной Горки. Первые же залпы тяжелых орудий накрыли цель. Всем артиллеристам была объявлена благодарность Наркома.

На протяжении всех довоенных лет форт считался ведущей частью береговой обороны. За плечами почти всех крупных командиров и политработников этого рода сил флота была школа, пройденная на Красной Горке. В разное время здесь служили генералы С. И. Воробьев, Н. К. Смирнов, И. С. Мушнов, С. М. Кабанов, А. Б. Елисеев, Н. В. Арсеньев, И. И. Дмитриев, В. Т. Румянцев.

Во время войны с Финляндией двенадцатидюймовые батареи форта наносили удары по долговременным укреплениям линии Маннергейма на Карельском перешейке. Десятки добровольцев ушли в лыжные отряды. Одним из таких добровольцев был краснофлотец А. Р. Посконкин, прославившийся в бою под деревней Муурила. Вступив в рукопашную схватку, он убил неприятельского офицера и тем самым спас жизнь своему командиру подразделения, получившему тяжелую рану. Потом он 20 километров нес его, пока не достиг расположения наших войск. За этот воинский подвиг Посконкин был удостоен звания Героя Советского Союза.

Высокие боевые награды получили и многие другие красногорцы, сражавшиеся в лыжных отрядах.

В войну гарнизон форта вступил слаженным воинским коллективом, готовым к самым серьезным испытаниям... [84]

Неприступный редут

Утром 7 ноября я познакомился с личным составом батареи. Стоя перед строем и вглядываясь в лица бойцов, я старался подавить в себе чувство невольной озабоченности. Как-то пойдет наша совместная служба? Я не был свидетелем того, как складывался этот боевой коллектив, не проникся еще ощущением его традиций и привычек. В неизбежном процессе притирания друг к другу возможны и шероховатости, и осложнения. Удастся ли их избежать, быстро стать и частицей этого коллектива, и его авторитетным главой? По своему, хоть и не очень большому, опыту я знал, что все это далеко не праздные вопросы.

А на меня, в свою очередь, смотрело несколько десятков пар глаз — изучающих, выжидающих, любопытных. Их внимание привлекла и моя общевойсковая одежда, и не очень, по-видимому, уверенное выражение лица. Казалось, они спрашивали: «Каким же ты окажешься, наш новый командир? Будешь ли ты стоить уважения и доверия или между нами останется непреодолимый рубеж строго официальных отношений? Сумеешь ли ты стать тем, кем мы хотим: не только твердым начальником, но и старшим другом, умным наставником, человеком, за которым идут в огонь и в воду?»

Преодолев минутное замешательство, я представился: назвал себя, свою предыдущую должность и место, где мне пришлось воевать. Выразил удовлетворение по поводу того, что мне доверили командовать таким заслуженным подразделением, отлично зарекомендовавшим себя еще во время боев в составе Лужского сектора. Прочитав праздничный приказ командира форта, я поздравил бойцов с двадцать четвертой годовщиной Октября и высказал уверенность, что мы ознаменуем ее новыми боевыми достижениями в борьбе с немецким фашизмом. В ответ прокатилось гулкое «ура».

Потом слово взял комиссар батареи. Он прочел выдержки из доклада Сталина на торжественном собрании в Москве и призвал сержантов и краснофлотцев приумножить усилия в борьбе с ненавистным врагом. И снова над строем прогремело «ура».

Строй распустили. Я обошел огневую позицию. Все орудия были в полной готовности открыть огонь. В глаза [85] бросался четкий, отлаженный порядок, та внутренняя, непоказная дисциплина, без которой невозможен боевой успех.

А затем слушали по трансляции передачу из Москвы, с парада на Красной площади, слушали речь Сталина. Это вызвало изумление, гордость, дало заряд такого хорошего настроения, какого все мы не испытывали давно. И невзгоды сегодняшнего дня как-то отодвинулись под напором оптимизма, никогда не угасавшей веры в нашу победу.

Вечером Кирпичев принес в нашу комнату посылки — на каждого по одной.

— От кого?—не понял я.

— Со всей страны идут, — объяснил комиссар.— Шлют люди из тыла на фронт, в действующий флот. Балтику тоже не забывают. Вот мы и получили по подарку на каждого бойца.

Вскрыв посылку, я обнаружил в ней кусок сала, мыло, махорку, шерстяные носки, рукавички и кисет. Была туда вложена и записка, написанная круглым, неустоявшимся почерком: «Дорогой боец! Ты меня не знаешь, но это ничего. Наш папа на фронте. Он уже три месяца ничего не пишет. Мы с мамой убирали картошку, выполняли по две нормы. Сейчас работаем на Н-ском заводе и тоже даем по две-три нормы. Ты за нас не беспокойся, воюй хорошо, а мы все сделаем для победы. Может быть, наш папа ранен. Отомсти за него фашистским гадам. Женя».

Я отложил записку. Защемило сердце. С особой остротой представились мне трудности жизни в тылу, от имени которого со мной говорил незнакомый подросток Женя (кто он — мальчик или девочка, я так и не узнал). В который уже раз пришло чувство беспокойства за жену и дочку. И как хотелось скорее подать команду «К бою!».

Команда эта прозвучала на следующий день, 8 ноября. Батарея получила боевую задачу уничтожить скопление противника в деревне Керново.

К этому времени я уже хорошо уяснил себе следующее. Кольцо противника, окружившего ораниенбаумский пятачок, местами приближалось к нам километров на двадцать, местами отстояло на 24 километра. Дистанция эта не была случайной. Именно на расстояние до 25 километров могли бить 305-миллиметровые орудия снарядом образца 1911 года. Был еще снаряд образца 1928 года. [86]

С ним дальность стрельбы достигала сорока двух километров. Но таких снарядов имелось значительно меньше. К тому же каждый выстрел ими вчетверо сильнее изнашивал канал орудийного ствола, чем снаряд старого образца. Стало быть, он в четыре раза приближал срок замены лейнера — сменной стальной трубы с внутренними нарезами, образующей канал орудия. А это далеко не простая операция.

Словом, двенадцатидюймовки стреляли в основном снарядами 1911 года. По этому радиусу и стабилизировалась линия фронта, лишь в отдельных местах захватывая территорию, находящуюся под огнем нашей главной артиллерии.

Такие дальности огня не были доступны остальным батареям форта, кроме нашей 211-й. Наши стотридцатки системы Б-13 2С били на дистанцию 139 кабельтовов, или, по сухопутным мерам, почти на 25 километров. Стало быть, только две двенадцатидюймовые батареи да наша 130-миллиметровая и могли вести с форта эффективный огонь по наземным целям. Этим-то и объяснялась активность 211-й батареи на Красной Горке.

Для управления огнем по морским целям на нашем каземате возвышалась небольшая деревянная башенка с дальномером и визиром. Для стрельбы же по целям наземным, не требовавшей непосредственного наблюдения с батареи, был оборудован командный пункт в самом каземате. Там и разместился я, не без волнения готовя исходные данные для первого залпа. Ведь я здесь чувствовал себя дебютантом!

Но вот раскат залпа докатился до командного пункта, и волнение пропало. Все мысли и чувства были полностью захвачены боевой работой.

Дебют оказался удачным. Как сообщили посты наблюдения, снаряды густо падали в районе цели. Было уничтожено шесть домов, занятых фашистами, и одна автомашина. Огонь батареи рассеял вражескую пехоту. Лейтенант Тощев доложил о четкой работе огневого взвода, руководимого старшиной Крищенко. Особенно выделялись орудийные расчеты сержантов Гришенкова и Смородова.

С радостным чувством объявил я свою первую благодарность отличившимся.

9 ноября нас снова позвал сигнал тревоги на боевые посты. На этот раз я уже чувствовал себя куда увереннее. [87]

Так начал я втягиваться в жизнь форта. Дела на батарее шли неплохо, особенно после того, как командиром огневого взвода стал лейтенант Федор Юдин, знакомый мне по Бьёрке.

Постепенно расширялись мои представления о системе сухопутной обороны Ораниенбаумского плацдарма в целом и Красной Горки в частности. Как-то зашел ко мне комиссар форта Иван Федорович Крылов. Поинтересовался настроением, служебными делами,, спросил, приходилось ли мне уже бывать на переднем крае. Узнав, что нет, сказал:

— Готовьтесь к этому. Вам придется не раз самому корректировать огонь, находиться на наблюдательных пунктах. Изучайте карту хорошенько, чтобы заранее местность себе представлять.

Потом, увлекшись, Иван Федорович стал рассказывать, как создавались оборонительные рубежи Ижорского сектора. На форту комиссар служил с 1939 года. Так что все происходило на его глазах и при его участии.

Основной рубеж на подступах к боевым объектам сектора начали создавать с первых чисел июля. Его контур вычертила сама природа руслами речек Коваши и Черной. Но усилий природы было явно недостаточно. В помощь ей туда прибыло несколько частей и подразделений Ижорского сектора и мобилизованное население. Работы велись круглосуточно. Руководили ими свыше ста военных инженеров и техников.

К началу боев на рубеже имелось 35 дзотов, 34 артиллерийские позиции, десятки километров противотанковых заграждений, окопов и ходов сообщения, колючей проволоки. На управляемых минных полях были поставлены крупнокалиберные снаряды и морские мины. Артиллерия заранее подготовилась к ведению огня на подступах к рубежу, пристреляла стыки дорог и места возможного сосредоточения неприятельских войск.

Удерживали ковашинскую оборонительную позицию части 8-й армии и морской пехоты при содействии береговой артиллерии. Позиция эта сыграла решающее значение в стабилизации фронта вокруг ораниенбаумского плацдарма.

— Это детали тогог что я вам сказал еще при первой встрече, — заключил Крылов. — Помните? Не одни мы удерживаем плацдарм. Если б не ковашинская позиция, [88] артиллерия не обеспечила бы устойчивости обороны. А сама по себе позиция не устояла бы без поддержки наших тяжелых батарей. В сочетании же они — сила. Таковы, товарищ Мельников, некоторые азы взаимодействия береговой артиллерии с сухопутными силами. Надеюсь, вы это знали и раньше.

После разговора с комиссаром я проявил больше интереса к организации обороны Ижорского сектора. Не то что бы это меня не интересовало с самого начала. Но в первые дни все мое время и внимание поглощали текущие дела, связанные с батареей, со стрельбами, с новыми для меня людьми. Теперь же появилась некоторая возможность расширить представление об обстановке.

Я узнал, что в полосе сектора все побережье Финского залива разбито на шесть боевых участков. Причем три из них оборонялись частями Приморской группы, оперативно подчиненными коменданту сектора. Остальные участки, удерживаемые непосредственно силами ижорцев, были разбиты, в свою очередь, на четыре батальонных оборонительных района. Второй оборонительный район был сферой Красной Горки. Боевое охранение и секреты несли непрерывную вахту вокруг форта в расстоянии до шести километров от него.

Все подходы к берегу с моря были изрезаны, говоря языком артиллеристов, полосками плановых огней. Это означало, что за каждой батареей по карте закреплялись определенные квадраты. Для каждой такой клеточки были рассчитаны, пристреляны и сведены в специальные таблицы прицелы и азимуты. Достаточно было назвать условный сигнал, как через несколько секунд в заданную клетку полетела бы сплошная лавина снарядов, образовав подвижную или неподвижную завесу на пути приближающегося десанта.

Если б десант все же прорвался сквозь завесу, его бы встретил ружейно-пулеметный огонь. А если бы и это его не остановило, он был бы контратакован специально выделенными частями.

По такому принципу строилась противодесантная оборона сектора.

Ознакомился я с укреплениями форта. Его территорию опоясывала так называемая горжа. Она представляла собой массивную бетонную стену с бойницами для стрелков, прикрытыми броневыми козырьками. На наиболее [89] опасных направлениях горжа имела бетонированные орудийные дворики для полевой артиллерии или морских стационарных пушек малого калибра и бетонированные пулеметные точки с бронеколпаками. В бетон были одеты и убежища для бойцов. Все эти сооружения могли выдержать попадание десятидюймового снаряда. Если не считать ворот, пропускавших в крепость железную и шоссейную дороги, горжа была непрерывной.

С запада и востока параллельно горже проходил ров, на дне которого в шесть рядов было установлено проволочное заграждение на металлических кольях. Эти колья упавшего на них человека протыкали насквозь. Такая же линия проволочного заграждения протянулась и снаружи рва.

На юге к самому форту подступало труднопроходимое болото Ярвен-Суо, которое держали под прицелом два дота. На вытекавшей из него реке были установлены шлюзы. Стоило их перекрыть, и уровень воды в болоте поднимался, делая его совершенно непреодолимым и для техники, и для людей. Кроме того, вода заполняла и рвы вокруг горжи. Скрытые от глаз острые стальные колья и колючая проволока не становились от этого менее опасными.

На севере между главным массивом форта и береговой чертой простиралась покрытая лесом полоса суши глубиной 600 метров. Деревья делали невидимым с моря массив и его батареи, затрудняя кораблям ведение по ним прицельного огня. Подступы с этой стороны охранялись артиллерийско-пулеметными дотами.

Отдельные бетонные массивы, разбросанные по территории форта, надежно защищали лазарет и такие жизненно важные центры, как узел связи, водонасосная станция и складские помещения. Им не были страшны ни снаряды, ни бомбы.

Все эти укрепления, созданные еще в годы первой мировой войны, выглядели впечатляюще. И все же, несмотря на кажущуюся неприступность, они во многом устарели. Слишком близко по нынешним понятиям располагалась оборона форта от огневых позиций. При танковом прорыве они могли утратить свою неуязвимость. Поэтому, как только была осознана угроза на ленинградском направлении, началось центробежное углубление обороны. [90]

К середине августа в очень сжатые сроки за пределами горжи было построено 6 дотов и 20 дзотов, отрыты многие километры окопов, ходов сообщения и противотанковых рвов. Дорогу танкам преграждало 12 тысяч бетонных и деревянных надолбов. Пути, удобные для пехоты, пересекли новые проволочные заграждения. Все эти работы были выполнены под руководством инженер-капитана Лифшица и краснофлотца Калюжного, инженера по образованию.

Саперный взвод лейтенанта Бакатаева усилил оборону минными полями. Они состояли как из обычных, нажимных, так к из морских мин и из десятидюймовых фугасных артснарядов. Провода от них шли к дзотам, где находились бойцы подрывных команд, державших поля под неусыпным наблюдением. Достаточно им было провернуть рукоятку подрывной машинки, чтобы грянул взрыв. Вызвать взрыв минных полей мог и командный пункт форта. Ответственным за состояние всего этого непростого минного хозяйства был старший техник-лейтенант П. А. Черкасов.

Уже при мне оборона с юга была усилена 313-й береговой батареей 120-миллиметрового калибра. Пушки для нее были сняты с линейного корабля «Марат», а расчеты скомплектованы из артиллеристов Выборгского и Гогланд-ского секторов. На одном из орудий командиром был сержант В. И. Вавилкин, а наводчиком — краснофлотец А. П. Климкин, прибывшие со мной с Бьёрке.

Подробное знакомство с организационной и инженерной структурой обороны Красной Горки у меня, как оказалось, произошло весьма своевременно. Без этого мне трудно было бы сориентироваться в решении новой задачи, вставшей перед командованием форта и коснувшейся каждого командира подразделения.

Задачу эту несли с собой рано наступившие холода. Хотя по календарю была еще осень, но на дворе стояла настоящая зима. Студеные континентальные ветры гнали пухлые, серые тучи, разражавшиеся снегопадами. Замерзли лужи и болота. Стал понемногу покрываться льдом Финский залив.

В двадцатых числах ноября командиров и политработников вызвал к себе командир форта. Когда мы собрались и расселись в одном из внутренних помещений главного массива, майор Коптев сказал: [91]

— Товарищи, по данным метеослужбы, ледовый покров в заливе к середине декабря будет вполне устойчивым. Потеплений не предвидится. Таким образом, возрастает угроза нападения на побережье Ижорского укрепленного сектора и на остров Котлин со стороны моря. Командование предложило нам начать подготовку к созданию обороны на льду от возможных ударов противника с направлений Петергоф, Карельский перешеек и Копорская губа. На Ижорский сектор возложена задача оборонять южное побережье залива от поселка Мартышкино до деревни Долгово Тридцать первому отдельному артиллерийскому дивизиону выделен участок побережья, который мы к окончанию ледостава должны оборудовать инженерными заграждениями. Эта задача не может быть решена силами одной лишь инженерной службы дивизиона. Поэтому каждая батарея и рота получит задание на определенный объем работ...

И майор стал перечислять, кому и что надлежит сделать. Нам тоже предстояло изготовить определенное количество рогаток для установки их на льду и оборудовать несколько ледовых огневых точек.

— Работу эту, товарищи, — сказал в заключение Коптев, — считайте выполнением боевого задания.

И верно, задание было боевым,, особенно если иметь в виду его трудность. Вообще-то изготовить такое заграждение несложно, когда под рукой имеется все необходимое. В квалифицированных плотниках, слесарях и монтажниках недостатка на батарее не ощущалось. Но получить гвозди, скобы, колья было негде. Не было у нас ни нужных инструментов, ни колючей проволоки. Проще обстояло дело с огневыми точками. Материалом тут был снег и вода, превращавшая его в лед. А лопаты и ведра у нас имелись. Но эти проклятые рогатки...

— Что делать будем, комиссар? — спросил я Кирпичева, когда мы вышли с совещания. — Ну, с колючей проволокой ясно — со старых заграждений будем снимать. А где инструмент и материал возьмем? Уму непостижимо.

— Не расстраивайтесь раньше времени, товарищ командир, — утешительно произнес Федор Васильевич. — Вот придем на батарею, созовем партийное собрание, потом комсомольское...

— Да разве собрания заменят нам скобы и пилы? — перебил я его. [92]

— Заменить не заменят. А вот как и чем заменить, чего где достать, люди, глядишь, надумают. Народ у нас смекалистый. Нам поучиться у него не грех.

И верно,, после того как прошло партийное, а за ним и комсомольское собрание, задача не казалась такой уж безвыходной. Сразу же возникли предложения насчет использования подручных средств. А с началом работ число предложений продолжало расти. На батарее была создана специальная бригада, занявшаяся изготовлением заграждений. Вошло в нее несколько коммунистов. Они первыми стали перевыполнять нормы, и пример их стоил любой словесной агитации.

По мере замерзания залива заграждения выставлялись на лед. Перед фортом возводилась сплошная двухметровая стена из снега с прорубленными в ней бойницами. Стену заливали водой. Из дерева сооружались утепленные будки, которые тоже засыпались снегом и покрывались ледовым панцирем. Это были долговременные огневые точки. По предложению краснофлотца Калюжного перед ледяными дотами стали выставлять замаскированные препятствия со звуковой и ракетной сигнализацией. Достаточно было неосторожного шага, чтобы загремели пустые консервные банки и бутылки, подвешенные на проводах, а в воздух взмыли сигнальные ракеты. Позже, когда лед окончательно окреп, в наиболее опасных районах были установлены в шахматном порядке морские мины. Взрывались они дистанционно, с командного пункта форта.

Словом, стоило нам приладиться, приспособить имеющийся инструмент и найти подручные материалы, как работа по изготовлению заграждений пошла споро.

А вот у наших соседей, на 311-й башенной батарее, возникла задача посложнее. В середине месяца во время обычной стрельбы вторая башня вдруг содрогнулась от страшного удара. В первое же мгновение артиллеристам стало ясно: стряслась какая-то беда. Стрельбу тотчас же прекратили.

Беда действительно случилась немалая. В третьем орудии произошел преждевременный взрыв снаряда прямо в канале ствола. Случай был из ряда вон выходящий. Ствол разворотило. Осколками повредило соседнее, четвертое, орудие. Таким образом, вся башня вышла из строя. [93]

Запасных двенадцатидюймовых стволов на форту не было. Пришлось доставлять их из Кронштадта до Ораниенбаума на барже и от Ораниенбаума до Красной Горки по железной дороге. Причем все это происходило под артиллерийским обстрелом. Но не в том были главные трудности.

Замена стволов такого калибра — очень тяжелая и трудоемкая работа. Обычно выполняют ее заводские специалисты с помощью мощного крана. А кран на форту был неисправен. Да если б он и был в порядке, едва ли бы решились его использовать — это слишком бы демаскировало батарею.

По довоенным техническим нормам на замену двух стволов требовалось сорок суток. Сейчас такой срок был совершенно неприемлем. Чтобы найти выход из положения, выработать план работ и последовательность отдельных операций, на совещание собрались комендоры пострадавшей башни и представители артиллерийской мастерской. В интересных предложениях не было недостатка. Их основная идея сводилась к тому, чтобы вынуть поврежденные стволы и вставить новые, не снимая полностью броневой крышки башни. А ведь каждый ствол весил более 50 тонн! В распоряжении же артиллеристов имелись только гидравлические домкраты, лебедки и тали — ручные цепные подъемники.

Совещание выработало стратегию работ. Их тактика обсуждалась на партийных и комсомольских собраниях. Каждый артиллерист и каждая ремонтная бригада взяли трудовые обязательства. В башне и в жилых помещениях появились лозунги, призывающие людей досрочно закончить замену стволов. В энтузиазме не было недостатка.

Для того чтобы подать новые стволы к башням, из бревен выложили специальную эстакаду. Поврежденные стволы привели в строго горизонтальное положение, сняли с лафетов и положили на катки, которые двигались по рельсам. Новые стволы лебедкой и талями подтянули к амбразурам башни. Крышку ее приподняли на металлических клиньях. За сутки установили один ствол, за вторые — второй. После этого начались монтажные работы.

Люди трудились день и ночь. А ведь было уже холодно. И очень сказывалось недоедание последних месяцев. И все-таки работы не прекращались... [94]

Да, голод давал себя знать. С питанием и у нас, и в Ленинграде стало совсем худо. Со звериной жестокостью враг все туже стягивал кольцо блокады. Именно в ноябре Гитлер хвастливо заявил: «Ленинград сам поднимет руки. Он падет рано или поздно. Никто не освободит его, никто не сумеет прорваться через созданные линии. Ленинграду придется умирать голодной смертью». Гитлеру же принадлежали циничные слова: «Ленинград съест сам себя».

20 ноября произошло пятое по счету снижение продуктовых норм в Ленинграде и у нас на пятачке. Хлебный паек для военнослужащих сокращался до 350 граммов в в сутки, для рабочих — 250, для служащих и иждивенцев — 125. Обеды и ужины были скудны. О вкусе пищи мы и не задумывались. Всякая еда казалась вкусной.

Чувство голода стало непреходящим. Есть хотелось всегда — и когда ложились спать, и когда вставали. Если б меня разбудили ночью и предложили поесть, я бы вскочил немедленно. В движениях теперь появилась какая-то зыбкая легкость, иногда кружилась голова, ощущались рези в желудке. И только днем в делах и заботах эти неприятные ощущения не замечались.

Но никто из бойцов не сетовал на недоедание. Все помнили о страшной цифре — 125. На этой норме жила значительная часть ленинградского населения. И все сходились на одном: «С таким харчем, как у нас, воевать можно».

Голод ожесточил людей против врага, но не убавил у них стойкости. Я замечал, что у бойцов в каждом деле появлялось даже больше, чем раньше, упорства и сосредоточенности. Это было как бы защитным рефлексом на неблагоприятные условия, рефлексом повышенной сопротивляемости той силе, которая стремилась нас погубить. Ослабить сопротивление никто не помышлял.

Так вступали мы в первую блокадную зиму. [95]

Глава третья.
В блокаду

Главный калибр

Капитан Вига Курбабаевич Мустафаев командовал 311-й батареей. Это под его руководством была развернута работа по замене стволов во второй башне. До этого он стяжал себе славу умелого и удачного командира главного калибра Красной Горки.

Главный калибр — понятие, хорошо знакомое морякам. Так на корабле называется артиллерия, имеющая наибольший калибр и предназначенная для решения главных боевых задач. Если применить этот термин к нашему форту, то две батареи 305-миллиметрового, или двенадцатидюймового, калибра как раз и соответствовали ему. Преимуществом благодаря своей неуязвимой защите обладала 311-я, башенная. Поэтому в обиходе ее называли еще и флагманской.

Командир этой батареи был на виду. И Вига Мустафаев, казалось, вполне отвечал своему положению. Это был коренастый, среднего роста брюнет с красивыми, вьющимися волосами. Южный темперамент крымчанина сочетался у него с твердым, властным характером. К этому прибавлялась хорошая артиллерийская подготовка: он принадлежал к числу первых выпускников училища береговой обороны. И, понятно, боевые успехи башенной батареи, достигнутые после первых же стрельб, неразрывно связывались с именем ее волевого и грамотного командира. [96]

Таким выглядел Мустафаев со стороны. Правда, замечалось в нем и другое: подчеркнутая самоуверенность, снисходительно-небрежное отношение к младшим и к равным себе.

Такие чаще других срываются. Случилась беда и с Вигой. Споткнулся да еще в гонор полез. А время было суровое, решения принимались быстро. Сняли, отдали под суд.

Когда мы узнали об этом, то были поражены. Никак не могли поверить, что вина товарища так велика. И действительно, те, кому это полагалось, вникли в дело. Мустафаева реабилитировали и назначили командовать батареей в нашем же секторе.

Но пока с ним разбирались, надо было кому-то командовать 331-й. В первых числах декабря меня вызвал командир форта. Я отправился к майору Коптеву, силясь представить себе причины вызова. С командного пункта я вышел командиром 311-й батареи.

Новое назначение было неожиданным и радостным. Я вспомнил про свои честолюбивые мечты о башне при выпуске из училища. Да, тогда они были не более чем наивны. Башенных батарей не так уж много, чтобы не найти для них опытный комсостав. Сейчас же у молодежи тяжелые калибры не вызывали столь сильного вожделения. Командовать на фронте, скажем, 45-миллиметровой противотанковой батареей значило иметь больше самостоятельности, быть ближе к опасности, сражаться с противником, что называется, лицом к лицу.

Но я-то считал себя уже закоренелым береговым артиллеристом. И тяжелая башенная артиллерия не утратила для меня своей привлекательности. Но, честно говоря, я и не предполагал, что мне могут предложить возглавить всю башенную батарею, минуя промежуточные должности. Такое доверие командования окрыляло, вызывало прилив сил, желание скорее вощи в курс дела, почувствовать себя на своем месте.

Переселение из каземата 211-й батареи в первый, западный блок главного массива не заняло ни много времени, ни труда. С сожалением распрощался я со своими боевыми товарищами и подчиненными: Кирпичевым, Юдиным, Тощевым. Меньше месяца прослужили мы вместе, а уже сработались, привыкли друг к другу. Успел я привязаться к сержантам и матросам — к нашему дружному [97] коллективу. И с ним расставаться мне было нелегко. Прощание облегчалось тем, что люди, чувствовалось, искренне радовались за меня. В добрых пожеланиях не было недостатка.

Передав батарею Федору Харлампиевичу Юдину, я в тот же день начал знакомство со своим новым хозяйством.

Сначала, понятно, познакомился с людьми: с комиссаром батареи старшим политруком Константином Николаевичем Кудзиевым, заместителем комбата лейтенантом Алексеем Осиповичем Пономаревым, командирами башен лейтенантом Михаилом Осиповичем Мельником и старшим лейтенантом Иваном Яковлевичем Макаровым, с другими командирами.

Собрать весь личный состав батареи и представиться, как это принято, оказалось невозможным. Во второй башне заканчивались работы по замене стволов — завершался монтаж, проводились проверки. Часть людей не могла оторваться от работы, другие спали после ночной смены. Командир башни Макаров трудился вместе со всеми. В прошлом сверхсрочник, окончивший затем командирские курсы, он был отменным практиком и артиллерийскую технику знал превосходно. В ватнике, с испачканной чем-то щекой он напоминал сейчас бригадира в кругу рабочих.

Устройство башенной 305-миллиметровой артсистемы я изучал в курсантские годы. Изучал и по описанию, и «на ощупь» — на севастопольских батареях. Но с тех пор прошло немало времени. И все это время я имел дело с иной, менее сложной техникой. Так что многое основательно призабылось. Чтобы вновь до деталей освоить материальную часть батареи, требовалось, понятно, не день и не два. Но поскольку моя ближайшая и главная задача состояла в управлении огнем, с проникновением в детали можно было и не торопиться. А вот составить себе ясное представление об устройстве башенного хозяйства в целом, уяснить себе взаимозависимость его основных звеньев нужно было немедля. От ясного понимания такой взаимозависимости мог самым непосредственным образом зависеть исход стрельбы.

Обойдя башни, я с лейтенантом Пономаревым отправился Осматривать помещения, расположенные в глубине массива. Вот командный пункт батареи, Здесь я уже побывал [98] и успел немного осмотреться. И вещи свои оставил тут — другого жилья, где было бы так же тепло, не оказалось. Помещение это маленькое. Выглядит оно, как техническая лаборатория. На стенах — десятки контрольных приборов. Они фиксируют поданные команды и показывают, насколько соответствует им положение механизмов. На одной из стен — большой огневой планшет. На столе — пульт управления громкоговорящей связью. Чудесная это вещь! Поворот тумблера — и твои слова, произнесенные в микрофон, слышны в башнях или в центральном посту или и там и там. И так же динамик доносит до тебя доклад с любого поста. Тут же, на столе, телефонные аппараты, связывающие командный пункт и с боевыми постами, и с командиром форта.

Ну, здесь все ясно. Идем дальше. На ходу осматриваю краснофлотские кубрики, столовую, душевую, лазарет с операционным залом. Целый подземный городок на несколько сот человек!

Спускаемся ниже. Здесь агрегатные, распределительный щит, от которого электроток идет на тридцать с лишним моторов, обеспечивающих работу башен. Торопиться не будем. Присматриваюсь внимательно, записываю в блокнот цифры, набрасываю черновые схемки.

Идем дальше. Центральный пост. Мозг батареи. Здесь центральный автомат стрельбы. При стрельбе по морским целям в него поступают величины дистанции, измеряемой дальномерщиками. Электромеханические счетно-решающие устройства автомата выдают на орудия готовые величины прицела и целика. Наводчикам не нужно ловить в прицел неприятельский корабль. Они смотрят на циферблаты и легонько вращают маховики. Электромоторы разворачивают многотонные махины башен, поднимают орудийные стволы. Когда на циферблате совместятся две стрелки — орудия наведены на цель. Остается нажать на педали, чтобы грянул выстрел.

Из центрального _поста идем осматривать котельную, которая отапливает жилые помещения и артиллерийские погреба. Температура в погребах должна быть вполне определенной и неизменной. Дальше центральная силовая станция форта. Здесь три зала, как большие механические цехи завода. В них установлены мощные дизелъ-генераторы и другое электрохозяйство. Руководят этой [99] станцией три инженера во главе с инженер-капитаном И. П. Смирновым.

Наконец, погреба — снарядные и зарядные. Отсюда снаряды и заряды в специальных лотках по шахтам в электрическую поднимаются к питателю подбашенного отделения. Там они загружаются в зарядники и опять же в электрическую подаются в башни, к орудиям.

На стенах погребов термометры и гигрометры. Каждые четыре часа здесь появляется артдозор и снимает показания приборов. А у входа два огромных черных яйца на тележках. Морские мины. Заряд каждой такой штуки — 300 килограммов тротила. На месте гальваноударных колпаков у них ввернуты шестигранные пробки. От мин куда-то уходит электропроводка. Я вспомнил, что за время нашего путешествия по подземельям блока уже где-то видел такие же мины.

— Зачем они здесь? — поинтересовался я у своего заместителя.

— Было такое приказание в трудные дни, когда немцы подходили к сектору: подготовить форт к взрыву. Вот и подготовили. Для подрыва специальная команда выделена из семи человек. Я — старший.

— Но сейчас какой в этом смысл? Да и вряд ли это поднимает моральный дух на батарее.

— Конечно, — согласился Пономарев, — у некоторых это вызывает невеселые мысли. Мины уверенности не прибавляют. Но многие свыклись. Да и на глаза они попадаются далеко не всем.

— Но сейчас-то обстановка на фронте не та, что два месяца назад. Пора бы и убрать их отсюда.

— Пожалуй, — кивнул головой Пономарев. — Я как-то об этом не задумывался. Будете докладывать командиру форта о приеме дел, скажите и об этом.

О приеме дел я пришел доложить вечером. Но... Григорий Васильевич Коптев сам сдавал дела. Сдавал моему бывшему начальнику полковнику Владимиру Тимофеевичу Румянцеву. Это несколько скомкало официальную процедуру моего доклада. Но упомянуть про мины я не забыл. Коптев и Румянцев переглянулись и промолчали. Я понял, что вопрос этот находится не в компетенции командира форта.

Григория Васильевича Коптева назначили командиром артдивизиона на Ладогу. [100]

Вернулся я к себе, в помещение командного пункта, несколько смущенным и оторопевшим. Сумею ли я как следует справиться с новой должностью? Боевое хозяйство, с которым за день у меня состоялось лишь беглое знакомство, подавляло своей грандиозностью. Разве ж это батарея? Целая крепость, густо начиненная техникой (кстати сказать, в конце войны все крупнокалиберные батареи были преобразованы в дивизионы, что и соответствовало истинному положению, вещей). А сколько личного состава! Да, слишком заметным было различие между моей прежней и нынешней должностью.

Чему же я был обязан своим повышением? Почему не назначили на это место Макарова или Пономарева, который, конечно, успел хорошо изучить и технику, и людей? Макаров к тому же был старше меня по званию. Впрочем, с Макаровым дело ясное: он не имел достаточной теоретической подготовки для грамотного управления огнем. С точки же зрения командования это, видимо, было главным критерием: пусть человек на первых порах слаб в чем-то другом, но важно, чтобы уже на другой день после назначения он мог успешно вести стрельбу. Без ложной скромности я мог сказать себе, что с управлением огнем дело у меня до сих пор обстояло неплохо. Стало быть, это и определило выбор командования фортом.

Постучав, в командный пункт вошел Пономарев. Он принёс представления на награды и списки отличившихся при замене стволов. Просматривая документы, я проникся еще большим уважением. К своим новым подчиненным. Поистине титанический труд совершили они. Душой всего дела был старший лейтенант Иван Яковлевич Макаров, возглавлявший работы. Крепко помогали ему комиссар К. Кудзиев, парторг М. Дибровенко и комсорг В. Белоусов.

Самым лучшим образом проявили себя два Афанасия — старшины сверхсрочной службы Таран и Чуев. Старшина командоров второй башни Таран возглавлял одну бригаду, старшина электриков Чуев — другую. Соревнуясь, обе ремонтные бригады перекрывали все мыслимые и немыслимые нормативы. Оба бригадира всё это время не знали ни сна, ни отдыха.

В ходе работ возникало много непредвиденных трудностей. Например, понадобилось доставить из Кронштадта [101] детали и ремонтные материалы. Буксиры по заливу уже не ходили, а для грузовиков ледовый покров был еще слишком тонок. Тогда Таран взял двух матросов, все втроем впряглись в сани и затемно пешим ходом двинулись в Кронштадт. Местами лед трещал, угрожая раздаться под ногами смельчаков. Но они не сворачивали с пути. К рассвету они сумели вернуться, привезя все, что нужно. А ведь голод уже заметно подточил их силы!

— Артмастерская нам здорово помогла, — рассказывал Пономарев, комментируя принесенные документы.

— Да, мастера — молодцы, — поддержал его подошедший вслед за ним Кудзиев. — Начальники там толковые — инженер-капитан Жигало и воентехник второго ранга Нерозин. А среди самих мастеров настоящие виртуозы есть. Старшина Тумпаков, например. Он, знаете ли, старейший ветеран на Красной Горке. Служит здесь с восемнадцатого года. В отражении походов Юденича участвовал, в подавлении кронштадтского мятежа. Не человек — живая легенда.

— А как токари Снятков и Несмачный нас выручили, товарищ комиссар! — вставил Пономарев.

— Верно. Представьте, во время монтажа полетела какая-то деталь. А запасной нет. Так эти два токаря выточили ее заново. И точность не ниже, чем на заводе.

— Щелин, Козлов, Гречин, Рожков, — добавил Пономарев, — всех этих мастеров у нас на батарее знают и чтут.

— Ас такелажными работами тоже своими силами обошлись?—поинтересовался я, зная, что здесь нужны особенно квалифицированные специалисты.

— Нет, — покачал головой комиссар, — тут без помощи не получилось. Восемь такелажников вызывали — из Кронштадта и даже из Питера. А остальное все руками красногорцев сделано.

— Сколько же суток вся работа заняла?

— Сегодня закончили. Значит, восемнадцать суток. А Военный совет флота отвел нам на это сорок восемь дней. На целый месяц перевыполнили! До войны ни один инженер в такое не поверил бы. Знаете, товарищ Мельников, — заключил Кудзиев, — такие силы в людях война открыла, просто чудо!

С документами мы засиделись за полночь. [102]

Иван Яковлевич Макаров был представлен к ордену Красной Звезды, комендоры П. Туркин, И. Кузнецов, И. Волков, Н. Михайличенко, С. Прокофьев и И. Кравченко — к медали «За боевые заслуги».

Через два дня на форт прибыли комендант Кронштадтской крепости генерал-лейтенант береговой службы А. Б. Елисеев и комендант Ижорского сектора генерал-майор Г. Т. Григорьев. Осмотрев башню, они остались довольны работой и поблагодарили артиллеристов за выполнение задания. Вскоре все представленные получили ордена, медали и другие поощрения.

А боевую проверку орудий мы произвели на другой день после окончания работ.

Сигнал тревоги застал меня в башне. С Пономаревым мы быстро добрались до командного пункта. Там уже был на своем месте, определенном боевым расписанием, старшина Никифор Ляшенко. Ему предстоит записывать поставленную задачу и все подаваемые команды с точным указанием времени в журнал боевых действий.

Занимаю место за столом у пульта громкоговорящей связи. Телефонный звонок. Слышу голос Румянцева :

— Приготовиться к стрельбе по наземной цели:!

Владимир Тимофеевич называет координаты цели, способ стрельбы и расход снарядов. Вести огонь будем снарядами дальнобойными, образца 1928 года.

Я уже знаю, что расход боеприпасов двенадцатидюймовой артиллерии строго лимитирован Военным советом флота — хоть на форту в них и нет недостатка, но блокада вызвала некоторую перестраховку. На каждую стрельбу мы должны получать разрешение командующего флотом или начальника береговой обороны. Нам позволяют решать только наиболее важные огневые задачи. И от того, что я это знаю, волнение мое увеличивается в несколько раз.

Заставляю себя быть спокойным, сосредоточиться. Вписываю координаты в бланк аналитического определения дистанции и направления до цели. Не проходит и двух минут, как с помощью Пономарева у меня подготовлены точные исходные данные для стрельбы. Не теряя ни секунды, снимаю микрофон:

— К бою! Стреляют первая и вторая башни! [103]

Динамики доносят звонкие голоса, повторяющие, как эхо, эти слова.

Все ново, все удобно до непривычности. Никогда мне еще не приходилось стрелять в такой идеальной обстановке. Но этот комфорт отвлекает внимание, и где-то в подсознании пульсирует тревожная мысль: «Как бы что-нибудь не напутать, не ошибиться!»

Где-то внизу электрики включают рубильники, и оживают башенные механизмы. Вспыхивают на пульте лампочки, сигнализируя об исполнении команды.

— Дистанция двести шесть кабельтовых! — (Ого! Это 39 километров. На таком расстоянии поражать цели мне еще не приходилось!) — Азимут двадцать восемь тридцать!

Эти слова имеют отношение уже к центральному посту. Там работает взвод управления под началом лейтенанта Юрия Кузнецова. Артэлектрики устанавливают на приборах дистанцию и азимут. Автоматически в них вводятся необходимые поправки, и по проводам они отсюда поступают на башенные приборы. Наводчики вращают штурвалы, совмещая на циферблатах механические и электрические стрелки.

Высоко надо мной разворачиваются башни, и стволы, вздыбившись вверх, смотрят, чуть подрагивая, в сторону цели.

— Снаряд фугасный, заряд усиленно-боевой! Башни зарядить!

Начинается работа на всех этажах массива. В погребах снаряды вручную выталкиваются к лоткам. Дальше уже работает электроток. В боевых отделениях башен загораются зеленые лампочки. Командиры орудий сержанты Прокофьев, Попов, Кравцов и Протас, стоящие на автоматических зарядных постах, включают рубильники. И тут начинается чудо, которое я, увы, лишен возможности видеть.

Орудия сами, без вмешательства человеческой руки, опускаются на угол заряжания, а зарядники из подбашенного отделения поднимаются со снарядами. Открываются замки. Из подошедших зарядников снаряды проталкиваются в каналы стволов прибойниками, словно стальными руками разумного существа. Эти руки совершают еще два цикла движений, и за снарядом следуют два полузаряда. [104]

Теперь зарядники уходят вниз, а орудия, опять-таки сами, снова поднимаются на угол стрельбы. Комендорам-замковым надо не мешкать, чтобы успеть за несколько секунд вставить запальные трубки в узкие отверстия замков.

С момента команды «Башни зарядить!» не прошло и минуты, а динамики уже доносят доклады о готовности к стрельбе. Все пока идет без заминок. Продолжаю в железной, раз и навсегда установленной последовательности (из артиллерийских команд, как и из песни, слова не выкинешь):

— Стреляет первая башня!

На табло первого и второго орудий вспыхнули красные лампочки. Порядок! Наступают решительные мгновения:

— Поставить на залп!.. Залп!

В центральном посту нажимают грибовидную педаль ревуна. Сталь и бетон содрогаются вокруг. На головы обрушивается грохот — будто орудия совсем рядом с нами. Наступают минуты томительной тишины. Загнанное внутрь волнение прорывается наружу. Жду приговора, который принесут наблюдатели, сидящие в далеком-далеком от нас лесу, на деревьях, под самым носом у противника. Но вот звонок. С командного пункта форта передают доклад разведчиков:

— Снаряды легли в районе цели: Недолет — полкабельтова, вынос пять делений вправо.

Для первого залпа это здорово. Корректура — совсем небольшая — идет в центральный пост:

— Больше половина, влево пять! — и на орудия: — Стреляет вторая башня! Поставить на залп!.. Залп!

И снова тяжкий грохот обрушивается на головы...

Я не заметил, как подошли к концу отпущенные на стрельбу снаряды. Промежуток между командами «К бою!» и «Дробь!» теперь сжался для меня, казался ничтожно маленьким. А ведь был он не так уж мал, а главное, сколько нервного напряжения забрал он! Тельняшка под кителем промокла у меня насквозь.

Но конец — делу венец. Первая стрельба и здесь прошла благополучно для меня. Очень ответственный экзамен выдержал и я, и новые стволы, и все те, кто устанавливал и монтировал их. И только теперь поверилось всерьез: «Я — на главном калибре!» [105]

Ханковцы

5 декабря нам была поставлена задача, с которой мы считали себя обязанными справиться наилучшим образом. Это было вопросом нашей, так сказать, личной артиллерийской чести. В Кронштадт шел последний, третий по счету, караван с ханковцами. Нам предстояло прикрыть его огнем, обезопасить от ударов неприятельских батарей.

Славную историю защитников Ханко мы знали все.

Весной 1940 года согласно советско-финляндскому мирному договору была создана военно-морская база на полуострове Ханко — на том самом знаменитом Гангуте, у которого Петр I в 1714 году одержал свою блистательную морскую победу, прославившую русский флот. К началу войны береговая артиллерия Ханко, главной базы и Моонзундского архипелага во взаимодействии с кораблями и авиацией надежно перекрывала вход в устье Финского залива.

Военно-морскую базу Ханко возглавлял генерал-лейтенант береговой службы Сергей Иванович Кабанов. В подчинении у него находились 8-я стрелковая бригада под командованием генерал-майора Н. П. Симоняка, сектор береговой обороны, комендантом которого был генерал-майор береговой службы И. Н. Димитриев, части противовоздушной обороны, эскадрилья самолетов-истребителей, погранотряд, инженерные части, отряд малых охотников и рейдовых катеров. Всего гарнизон базы насчитывал до 25 тысяч человек. Ее оборона с суши была хорошо организована, состояла из шести рубежей глубиной около 12 километров.

В конце июня противник начал ожесточенный штурм полуострова с материка. Неистовствовала его артиллерия. Были дни, когда она выпускала по нескольку тысяч снарядов и мин. Но оборона Красного Гангута держалась неколебимо.

Понеся большие потери, враг отказался от лобового штурма и решил прибегнуть к высадке морского десанта. Но эта попытка была также отбита. Мало того, ханковцы сами перешли к активным действиям. Десантный отряд капитана Бориса Гранина (в газетах этот отряд называли не иначе, как «дети капитана Гранина») при поддержке береговой артиллерии захватил девятнадцать [106] небольших островов, прилегающих к Ханко с северо-запада.

Красный Гангут держался. После того как наши войска оставили Таллин, он оказался в глубоком тылу врага. Но гарнизон продолжал отважно сражаться. 13 ноября в «Правде» появилось письмо москвичей гангутцам. Были в нем такие слова: «Великая честь и бессмертная слава вам, героям Ханко! Ваш подвиг не только восхищает советских людей, но вдохновляет на новые подвиги, учит, как надо оборонять страну от жестокого врага, зовет к беспощадной борьбе с фашистским бешеным зверем».

Но наступала зима. Связь Ханко с Ленинградом и Кронштадтом, его снабжение становились все затруднительнее. Ледовый покров Финского залива грозил лишить оборону полуострова многих ее преимуществ. И тогда было принято решение об эвакуации гангутского гарнизона.

Опыт скрытного проведения таких операций на флоте уже имелся. И в ночь на 27 октября первый отряд кораблей, приняв на борт 500 ханковцев со стрелковым оружием и противотанковой артиллерией, двинулся на Кронштадт.

Первый и второй отряды благополучно достигли места назначения. Оба раза противник обнаруживал корабли слишком поздно, чтобы нацелить на них авиацию или торпедные катера. А попытки артиллерийского обстрела с берега немедленно подавлялись огнем Красной Горки.

Но все это не настраивало нас на благодушный лад. Мы знали, что на Карельском перешейке и на южном берегу Финского залива у неприятеля мощные артиллерийские группировки: в одной 23 батареи из 70 орудий, в другой 40 батарей, насчитывающих 147 орудий. А кроме того, лед, крепчавший с каждым днем, уже не позволял кораблям двигаться без ледокола. А это замедляло движение отряда и ограничивало его маневренность.

Одним словом, надо было быть начеку и во всеоружии своего мастерства обеспечить безопасный переход ханковцев к Кронштадту. С третьим, самым большим, отрядом шли наши коллеги — береговые артиллеристы. Они, как водится, покидали базу последними. С ними же шел и командир базы генерал Кабанов.

Сергея Ивановича хорошо знали на Красной Горке. Это был человек, с юности связавший свою судьбу с революцией [107] и с военной службой. Шестнадцатилетним подростком стал он стрелком полка Петроградского Совета. Дважды попадал в руки белых и уходил из-под расстрела. В девятнадцатом году Кабанов участвовал в подавлении белогвардейского мятежа на форту. А в тридцатых годах он командовал Красной Горкой. Авторитет его в среде береговых артиллеристов был исключительно высок.

И вот боевая тревога. На этот раз мое место не на командном пункте, а в боевой рубке, которая округлой башенкой возвышается над бетонной поверхностью главного массива. Устраиваюсь на кожаном сиденье и припадаю глазами к окулярам визира. И вручную и в электрическую он может вращаться вместе со мной на триста шестьдесят градусов.

Кроме меня в рубке находятся визирщик, следящий за исправной работой прибора, Никифор Ляшенко с журналом боевых действий и телефонист.

Медленно разворачиваю визир, вглядываясь в очертания северного берега, приближенные двенадцатикратными линзами. Нам на этом берегу отведен определенный сектор. Стараюсь запомнить ориентиры, в районе которых находятся неприятельские батареи. Левее, левее... Перед глазами плавно скользит девственно-белая целина замерзшего залива. А вот и серый дымок над ней и темные контуры кораблей. Вот уже можно различить, что во главе колонны движется старик «Ермак», взламывая и раздвигая в стороны лед.

Звонок. Телефонист передает приказание открыть огонь по целям, номера которых у нас давно обозначены на карте. Это наиболее активные неприятельские батареи, от которых всегда можно ждать неприятностей. На этот раз решено применить активную форму действий: упредить противника, нанести по нему удар до того, как он начнет стрелять. До этого-то били главным образом по вспышкам, то есть после того, как враг начинал обстреливать корабли.

Исходные данные рассчитаны заранее. Одна за другой следуют команды, которые венчает короткое слово: «Залп!» Вздрагивает боевая рубка. Содрогается все вокруг. Снаряды уносятся на противоположный берег. Через несколько секунд — доклад из дальномерной рубки, где расположен [108] наблюдательный пост. Сообщаются данные о падении снарядов. В центральный пост идут корректуры к прицелу и целику. И снова: «Залп!»

Короткий огневой налет на неприятельские батареи окончен. И они молчат. А «Ермак» и ведомый им караван все ближе. Но вот в нашем секторе на неприятельском берегу метнулась короткая вспышка. Это подает голос батарея, которую мы не обрабатывали. Что ж, исходные данные подготовлены и для нее.

Около наших кораблей черно-белые фонтаны ледяного крошева и дыма вздымаются высоко вверх. Недолет! Еще вспышка. Но не успевают врезаться в лед снаряды, как раздается грохот наших орудий. Вражеский залп ложится перелетом. Ополовинить вилку противнику уже не удается. Наши двенадцатидюймовые «чемоданы» упади точно, и третьей вспышки на чужом берегу не возникает.

Кладем для верности еще несколько залпов по открывшей огонь батарее, и — дробь! Наступает тишина.

Похожая картина происходит и в секторах 312-й и 211-й батарей.

А мимо нас медленно проходит длинный караван: впереди «Ермак», за ним серые низкобортные корабли, пузатые транспорты. Среди находящихся там береговых артиллеристов известные всему флоту имена: майоры Сергей Спиридонович Кобец, Евгений Митрофанович Вержбицкий, Гавриил Григорьевич Кудрявцев, Лев Маркович Тудер и капитан Борис Митрофанович Гранин. Возвращаются с Ханко и мои училищные однокашники: Митрофац Шпилев, Андрей Плескачев и Костя Куксин. С трудом Укладывается в моем сознании, что это не свежеиспеченные лейтенанты, какими я их видел в последний раз, а обстрелянные, с боевым опытом командиры, кавалеры боевых орденов...

Со своей задачей мы справились, не ударили лицом в грязь. Конвой благополучно достиг Кронштадта. Ни один вражеский снаряд не попал в корабли. Все испытывали чувство глубокого удовлетворения.

На другой день это чувство переросло в такую яркую и сильную радость, какой мы не знавали давно; пришла весть о начале нашего наступления под Москвой. Настал долгожданный час, который все мы ждали с томительным и жадным нетерпением. Знали ведь: он [109] должен прийти, он придет. И сокрушались порой до отчаяния от того, что он все не приходит,

Кудзиев собрал личный состав батареи на митинг. Проходил он в ленинской комнате нашего блока — просторном, как зал, плохо натопленном помещении. Изо рта у матросов идет пар, но никому не холодно: людей согревает радость и горячие аплодисменты выступающим. А выступали те, кто отличился на последней стрельбе: старшина комендоров Поленов, наводчик Коркашев, замковый Митькин, заряжающий Алексеев. Все восхищаются подвигом защитников Москвы, говорят о ненависти к врагу, о нашем долге крушить фашистов. И у всех ощущение причастности к происходящим событиям. Пусть мы заблокированы на маленьком пятачке приморской земли, отрезаны от страны, но мы — неотрывная частица той великой армии, которая выстояла, набрала силу и двинулась вперед. И гитлеровская военная машина, уже давно начавшая пробуксовывать, не выдержала натиска.

Сейчас все поняли: происходит перелом. Это не частный успех, не оперативная удача, а нечто большее. Пусть вдали, но вполне отчетливо и зримо замаячили огни грядущей Победы.

В эти дни у меня произошло еще одно радостное событие. Как-то утром в комнату командного пункта зашел «корреспондент» — так называли матроса, приносившего на батарею почту. На этот раз, кроме обычной порции газет, он, улыбнувшись, протянул мне сложенное треугольником письмо. И по праву человека, привыкшего распоряжаться человеческим настроением, произнес несколько фамильярную, но обычную в таких случаях фразу:

— Пляшите, товарищ командир батареи. Из дому!

«Корреспондент» угадал, и я действительно готов был плясать, узнав с первого взгляда почерк Веры. Это было первое письмо, нашедшее меня после ее отъезда. Из него я узнал, Как после долгих мытарств добралась она с Сашенькой на руках до Казани, как разыскала мою сестру. И вот теперь они все вместе. Вера устроилась на работу, Жить, конечно, нелегко. Но кому легко во время войны? Главное — все живы и здоровье

Прочтя это письмо, я почувствовал и душевный покой, и прилив сил. Гнетущее беспокойство за близких, которое постоянным и тяжелым грузом лежало на сердце, отступило... [110]

Завершение эвакуации ханковцев породило небывалую до сих пор ситуацию: опытных, испытанных огнем береговых артиллеристов стало больше, чем должностей для них, которыми располагал флот. Правда, такое положение существовало недолго. Ленинград, несмотря на блокаду, продолжал ковать оружие. Из заводских цехов выходили морские и береговые орудия средних калибров. Из них создавались батареи, главным образом подвижные, на железнодорожных транспортерах. И вскоре ни о каком избытке кадров уже не было речи. К тому же давали себя знать боевые потери, без которых не обошлись железнодорожные и открытые стационарные батареи.

Но так или иначе, а после возвращения, в Кронштадт героям Красного Гангута требовалось найти места, на которых они могли бы с наибольшей пользой применить свой боевой опыт. Это вызвало различные перемещения и новые назначения. Гангутцы появились и у нас — в Ижорском секторе и на Красной Горке. Одно из новых назначений коснулось меня.

Во второй половине месяца командиром 311-й батареи был назначен майор Л. Тудер, а комиссаром батальонный комиссар С. Томилов. На Ханко они возглавляли дивизион. Оба были кавалерами ордена Красного Знамени. Нам с Кудзиевым пришлось потесниться.

Я покривил бы душой, если б сказал, что это обрадовало меня. Без году неделю командовал я башенной батареей, только, что стал входить во вкус своих новых обязанностей, избавился от некоторой неуверенности и робости. Уже отчетливо виделось, какие надо сделать шаги, чтобы не только по должности, но и по моральному праву стать главой обширного боевого хозяйства. И вдруг...

Что ж, и к таким перемещениям надо быть готовым на военной службе. Они, кстати сказать, помогают почувствовать, как к тебе относятся подчиненные. А ты в свою очередь получаешь пищу для раздумий: верно ли ты держал себя с людьми, не восстановил ли их против себя какими-нибудь ошибками.

Вероятно, серьезных промахов за время недолгого командования батареей мне удалось избежать. Обостренное лейтенантское самолюбие не встретилось ни с ироническими замечаниями, ни со вздохами облегчения по случаю [111] моего ухода с должности командира. Все произошло просто и естественно. Командование обставило это перемещение с тактом. На батарее была введена должность первого заместителя командира. На нее меня и назначили.

Ко Льву Марковичу Тудеру я испытывал большое уважение. В том, что по своему опыту и старшинству он имел больше прав на должность комбата, было для меня совершенно очевидным. Ни тени сомнения в справедливости такого перемещения у меня не оставалось. Все это помогло без боли и душевного надрыва преодолеть некоторое разочарование столь быстрым концом неожиданно стремительной артиллерийской карьеры. К тому же Тудер был очень деликатен. Он постарался поставить дело так, чтобы я не почувствовал особых изменений в своем положении и в своих обязанностях. За собой он оставил роль как бы старшего советчика, консультанта, который либо одобрял мои решения, либо предлагал иные, основанные на большем опыте.

Словом, я остался на батарее и, по сути дела, продолжал выполнять командирские обязанности, одновременно набираясь уму-разуму у своего начальника и старшего товарища. А вот с Костей Кудзиевым пришлось распрощаться. Он ушел с Красной Горки, получив назначение комиссаром бронепоезда.

От ханковцев узнали мы многие подробности о боевых делах артиллеристов Моонзунда. Их рассказы перенесли нас в трудный, суровый октябрь, воскресив в памяти огненные дни на Бьёрке, когда каждая весть о героизме защитников западного архипелага прибавляла нам стойкости и сил.

С особым волнением слушал я скупое повествование о своем училищном друге Мише Катаеве. С этим скромным и серьезным парнем я учился в одном классе, сидел за одним столом. Занимался Михаил старательно, трудолюбия ему было не занимать. В остальном же оставался он вполне обыкновенным, ничем особенно не выделявшимся, как и большинство из нас. И вот когда настал самый трудный в его жизни час, он проявил себя настоящим командиром и коммунистом.

12 октября немцы при поддержке артиллерии и авиации с трех сторон высадились на остров Даго. Вскоре была окружена 44-я стационарная батарея 130-миллиметровых [112] орудий, которой командовал Михаил Катаев. Артиллеристы стреляли и по приближавшимся к берегу кораблям, и по наступавшим с суши подразделениям. Командир батареи не терял хладнокровия и присутствия духа, перенося огонь то на одни, то на другие цели.

Превосходство противника было подавляющим. Он все плотнее прижимал обороняющихся к огневой позиции. Уже с ближних деревьев по орудийным дворикам ударили автоматные очереди. В штаб пошла последняя радиограмма Катаева: «Нахожусь в окружении. Веду бой. Противник у проволочного заграждения. Подвергаюсь обстрелу, бомбит авиация. Коды сжигаю. Давайте открыто».

С рассвета до темноты держались батарейцы. Когда кончились все боеприпасы, Михаил приказал сержанту Попову и краснофлотцу Толоконцеву взорвать орудия и погреба и с оставшимися в живых артиллеристами начал прорываться из окружения.

Сержант Е. Ф. Попов добровольно остался в погребе. Он решил дождаться, когда на батарею ворвутся фашисты. И как только неприятельские солдаты появились на огневой позиции, герой-комсомолец закрыл двери погреба и поджег запальный шнур...

Небольшой отряд, возглавляемый Катаевым, вышея из окружения. Несколько дней вел он неравные бои в покрывавших остров лесах. В одной из жарких схваток старший лейтенант Михаил Катаев погиб. Но отрдд его продолжал борьбу.

Бои на Даго не утихали до 22 октября. Против маленького гарнизона действовали большие силы пехоты и авиации. Фашисты перебросили на остров артиллерию и танки. Они теснили к морю наших бойцов — артиллеристов пяти местных береговых батарей и уцелевших защитников Эзеля, эвакуированных ,сюда в начале месяца. Эвакуация даговцев происходила под жестоким огнем. Последннюю партию бойцов, стоявших по грудь в ледяной воде и отбивавшихся от наседавшего врага, подбирали катера. Герои Моонзунда были доставлены на Ханко. В их числе был и командир огневого взвода 44-й батареи лейтенант П. Н. Майоров, от которого стало известно о последних днях Михаила Катаева.

Но ведь после падений Даго оставался в наших руках совсем маленький островок Осмуссар; Помню, как нас на Бьёрке вдохновило и обрадовало известие о том что он [113] продолжает держаться. И он держался после оставления Моонзундского архипелага больше месяца.

Осмуссар был подчинен военно-морской базе Ханко. На острове имелось три батареи: башенная 180-миллиметровая, открытая 130-миллиметровая и противокатерная 45-миллиметровая. Возглавлял гарнизон майор Евгений Вержбицкий. Всего семь километров воды отделяли остров от материка. Но эти семь километров оставались непреодолимыми для врага. Фашисты засыпали Осмуссар снарядами и бомбами. Но хорошие укрытия надежно защищали островитян, и их потери были незначительны. Больше неприятностей им доставлял голод в боеприпасах и продовольствии.

Понимая это, противник предъявил осмуссарцам 4 ноября ультиматум: «К 12 часам дня 5 ноября прекратить сопротивление, всем построиться у кирки и поднять над ней белый флаг».

Всю ночь моряки шили флаг из кусков оказавшейся на складе красной материи. И к полудню алое полотнище взвилось над киркой, а все батареи острова ударили по врагу.

И снова на остров обрушились снаряды и бомбы. В отчаянной попытке высадить десант к нему подходили миноносцы, торпедные катера и шлюпки. Подходили с разных сторон. Но все эти попытки были решительно, с большими потерями для противника отбиты.

Лишь к концу месяца, когда приближающийся ледостав грозил сделать оборону острова безнадежной, командование решило оставить его. В ночь на 27 ноября гарнизон Осмуссара взорвал орудия и погреба и был эвакуирован на Ханко.

Зимние будни

Новый год мы с Пономаревым и Мельником встретили старшими лейтенантами, а Макаров — капитаном. По еду-чаю новогоднего праздника в ленинской комнате нашего блока была устроена елка. Матросы постарались, раздобыв высоченную красавицу, густо пахнувшую хвоей,:

Вечером раздали посылки из тыла. Потом все свободные от вахт и дежурств — отутюженные, чисто выбритые, пахнувшие одеколоном — собрались в ленинской комнате. Киномеханик наладил аппарат, и на экране появились [114] профессор консерватории Антон Иванович и его своевольная дочка Симочка, проходимец Керосин Бензинов и другие знакомые персонажи много раз виданной комедии. И таким беззаботно-счастливым уютом мирной жизни дыхнуло с экрана, что защемило сердце. А потом крутили очередной фронтовой киносборник. И хоть война там выглядела приукрашенно-облегченной, а враги не только жестокими, но и непроходимо глупыми, картина вернула нас в круг нынешних настроений и забот.

В полночь майор Тудер и батальонный комиссар Томилов поздравили краснофлотцев и командиров с Новым годом, пожелали им новых боевых успехов. После этой небольшой официальной части загремела радиола, и начались танцы вокруг елки. «Кавалеры» и «дамы» менялись местами после каждого танца...

А чуть ли ни на другой день у нас появилась новая забота. Мазут, который сжигался в топках наших котлов, подходил к концу. Пришлось кочегарам заняться заготовкой дров. Но это был лишь частичный выход из положения. Дрова не могли дать столько тепла, чтобы прогреть все помещения массива. С их помощью можно было лишь поддерживать необходимую температуру в погребах, на боевых постах и в командных пунктах.

В кубриках стало морозно. В сочетании с голодным пайком это создавало настоящее бедствие. Каждый день кто-нибудь из краснофлотцев отправлялся в лазарет. У многих появились отеки. Жить в бетонированном подземелье, где стены дышали ледяной сыростью, стало невозможно.

До войны все артиллеристы жили в благоустроенных казармах. Поддерживать там тепло было гораздо легче. Но казармы находились примерно в полукилометре от главного массива, и это было слишком далеко, чтобы личный состав батареи мог по тревоге немедленно прибыть на боевые посты. Впрочем, казармы и строились, как жилища мирного времени. Сейчас их занимали бойцы различных обеспечивающих подразделений и команд, формируемых для надобностей сектора. Словом, о возвращении туда не могло быть и речи.

А выход из положения надо было искать. Я вспомнил, как неплохо была у нас в землянках на Бьёрке. И предложил [115] построить землянки около блока. Начальство одобрило эту мысль. И вот с внешней стороны железнодорожной колеи, проходившей вдоль всего массива, рядом с его тыловыми стенами, краснофлотцы начали рыть и обшивать деревом землянки. Через несколько дней они были готовы — по одной на каждую башню и на взвод управления.

Называться они стали, конечно же, кубриками. В землянках стояли чугунные печки. Дров заготавливали в достатке. Дневальные выступали в роли хранителей огня, и ни одной жалобы на холод не раздавалось. Электрики подвели в землянки ревуны, которыми подавался сигнал тревоги. До входа в блок было всего несколько десятков метров, и никаких заминок с выполнением команды «К бою!» не происходило. В общем, боевая готовность батареи оставалась не менее высокой, чем раньше.

Перебрался и я из своего командного пункта, где постоянно жить стало невмоготу. Вместе с другими командирами батарей я устроился в небольшом деревянном домике, находившемся около блока. Там размещалась канцелярия, но мы справедливо рассудили, что для нее хватит и половины помещения.

Сержанты и краснофлотцы ходили теперь питаться в большую двухэтажную столовую форта. Нашу командирскую кают-компанию тоже вынесли из бетона. Для нее приспособили деревянную постройку, стоявшую около горжи.

Впрочем, какая это была кают-компания? Не звучали в ней послеобеденные споры и шутки. Не засиживались здесь за долгими вечерними беседами, из которых молодежь черпала премудрости службы, слушая, как старшие обсуждают и тактические соображения, и житейские дела. Завтраки, обеды и ужины занимали теперь считанные минуты — порции были мизерными. А поев и не наевшись, каждый торопился уйти, чтобы не дразнить себя запахами, доносившимися из кухни.

Все резервы для улучшения питания командование форта исчерпало. Скот в подсобном хозяйстве был забит. Оставалось только несколько лошадей — наша основная тягловая сила.

Три раза в день всех красногорцев потчевали бурой горькой жидкостью. Это был хвойный настой, введенный в наш рацион по предложению врачей. Он должен был [116] предупредить заболевания цингой и другими болезнями, связанными с авитаминозом. Кое-кто заявлял: «Пусть сами доктора пьют это пойло, а я обойдусь, хуже не будет». Таких заставляли пить в приказном порядке. Но со временем все убедились, что настой действительно помогает, и необходимость в каком-либо нажиме тут отпала.

Как ни тяжело было с едой, но мы не забывали, что ленинградцам еще тяжелее.

Как раз в эти январские дни выписался из лазарета краснофлотец Федоров, побывавший перед тем в Ленинграде. Служил Федоров на нашей батарее наводчиком. Принадлежал он к племени людей веселых, неунывающих, сердечных. Такие обычно пользуются в коллективе всеобщей любовью.

Родом он был из Ленинграда, там у него оставалась семья. И вот однажды на форт пришла телеграмма. Соседи по квартире сообщали Федорову, что его семья находится в тяжелом состоянии. Командование решило дать бойцу пятидневный отпуск домой. Получил он отпускной билет, сухой паек да еще немного продуктов, которые удалось наскрести интендантам, и двинулся в путь.

Когда он вернулся, трудно было его узнать. Ничто не напоминало в нем былого весельчака, душу общества. Это был глубоко потрясенный, убитый горем человек. Он ни о чем не мог говорить. Лишь после десятидневного пребывания в лазарете сумел: он связно рассказать о своей побывке. Комиссар попросил Федорова выступить перед нами. Тот согласился.

Собравшиеся в клубе моряки слушали своего товарища в тягостном молчании. Каждое его слово ранило, Жгло.

— Добрался из Ораниенбаума в Кронштадт, — бесстрастным голосом ронял Федоров. — Из Кронштадта до Лисьего Носа пешком по льду. Три раза в пути попадал под обстрел. От Лисьего Носа на попутной машине Доехал до города.

Когда шел по улице, по радио передали: «Район подвергается обстрелу. Движение по улицам прекратить. Населению укрыться». Постоял я немного во дворе и пошел дальше. Навстречу люди попадались — бледные, опухшие, с впалыми глазами. Все были закутаны и платки и одеяла. Видел, как некоторые падали. И больше не поднимались. [117]

Дома застал я ужасную картину. Словами трудно передать. Водопровод не работает. Электричества нет. Дров нет. В комнате стужа. Я, в общем, вовремя пришел. Жена еще дышала. Лежала на кровати и дышала. А говорить уже не могла. Посмотрела на меня и взгляд на детей перевела. Дети на другой, кровати лежали, рядышком. Бросился к ним. Сын уже мертвый. Дочка дышит. Поднял я ее головку. Она глаза не открывает. А через несколько минут и дышать перестала.

Разбил я последний стул и протопил железную печку. Ночью на город большой авиационный налет был. Я, конечно, никуда не пошел. Сидел на кровати у жены. Думал: «Хоть бы в нас залепило, и обоих разом». К утру жена умерла.

Взял я санки у дворника, положил всех, обвязал и повез на кладбище. По пути туда много трупов попадалось. Одни накрыты были чем-либо, а другие просто так лежали. Вырыл я могилу. В полметра, не больше. И похоронил всю свою семью. И было у меня такое чувство, что самому впору с ними лечь.

Вот, товарищи, и все, — проглотив рыдание, закончил Федоров. — Назад я добрался тем же порядком. Обратно под обстрел попадал. Просто и не знаю теперь, как быть, как крепче отомстить гадам. Нет у меня теперь человеческих чувств, одна злоба к зверям. Да нет, эта погань фашистская куда хуже зверей...

Замолчав, Федоров опустился на стул. Вперед вышел Томилов.

— Большое горе у нашего товарища, — сказал он. — Утешения тут не помогут. На подлые зверства врага мы можем ответить одним: точным, метким огнем. Другого разговора с фашистами быть не может. Гитлеровские изверги варварски обстреливают Ленинград. Каждый наш удар по вражеским батареям облегчает участь ленинградцев. А чтобы бить без промаха, надо не жалеть сил для боевой подготовки, для отработки боевых нормативов, для повышения мастерства. Пусть товарищ Федоров знает, что это самая верная месть за его семью, за тысячи ленинградцев, погибших от голода и холода, от жестоких обстрелов и бомбардировок. И пусть сам товарищ Федоров даст выход своему горю в борьбе за то, чтобы каждый залп достигал цели. [118]

Комиссар закончил свою речь. Кто-то из присутствующих крикнул:

— Не сомневайтесь, товарищ батальонный комиссар, отомстим за Федорова, будем бить гадов по-балтийски!

Люди действительно не жалели сил и в боевой работе, и в учебе. Стреляли мы не слишком часто: в среднем один раз в неделю, а то и в десять дней. Снаряды, как я уже говорил, приходилось экономить. Нам не выделяли второстепенных целей. А зимой этими главными целями были либо батареи, обстреливавшие Ленинград и находившиеся на дальности нашего огня, либо опорные пункты противника в пределах фронта, обороняемого Ижорским сектором.

Промежутки между стрельбами не были для батарейцев отдыхом. Ни на день не прекращалась у нас боевая учеба. На каждый день составлялся учебный план, нарушить который могла только боевая тревога. План предусматривал либо занятия и тренировки по специальности, либо отработку приемов наземной обороны — тактические занятия, стрельбы из личного оружия. Составлял я план и для себя. Мне ведь тоже надо было учиться, вникать в тонкости сложной техники, освежать в памяти училищные знания и идти дальше, до деталей, которые не мог предусмотреть даже подробный учебный курс материальной части артиллерии.

Кроме того, в распорядок дня входили ежедневный уход за техникой, осмотр и проверка всех узлов и механизмов. Ну и разумеется, бойцы несли дежурную и дневальную службу, различные специальные вахты, заступали в боевое охранение на рубежах ледовой обороны.

В 6 часов утра нас поднимал сигнал побудки. Начиналась физзарядка. Потом — утренний туалет. Все это делалось пунктуально, как и в мирное время, без скидок на холод и слабость, порожденную хроническим недоеданием. Это не было данью формализму или чересчур ретивому солдафонству. Весь опыт армейской и флотской жизни говорил о том, что в трудных условиях соблюдение крепкого порядка и дисциплины, разумно подобранные физические упражнения, внимание к гигиене и к внешней опрятности более всего поддерживают нравственное и телесное здоровье. Стоит поддаться ложной жалости, ослабить требовательность и контроль, дать людям излишний пассивный отдых, и они утратят духовные и физические [119] силы, распустятся, потеряют критическое отношение к себе. Даже вполне посильные задачи станут им не по плечу.

Ведь и в страшных тисках ленинградской блокады выживал, как правило, тот, кто не терял самодисциплины, следил за собой, двигался «через не могу». Таких людей не настигала апатия, безразличие к жизни, влекущее за собой смерть.

У нас, понятно, положение не было столь критическим. Мы, как ни как, получали фронтовой паек. Но и нагрузка на бойцов ложилась немалая. К примеру, матросы в погребах и в перегрузочных отделениях должны были быть готовы в любой момент начать ворочать полутонные снаряды. Большой затраты сил требовало выполнение и других боевых обязанностей. А калорий, получаемых с пищей, было для этого маловато. Потому-то и приходилось особенно придирчиво следить за тем, чтобы жизнь и служба шли в четком ритме, не дающем людям расслабляться.

После бритья и умывания проводился утренний осмотр внешнего вида краснофлотцев. Вслед за завтраком, с которым расправлялись мгновенно, начинался рабочий день. Сначала — приборка и проверка техники, потом — занятия.

Проверив, как командиры отделений начинают вести уроки со своими краснофлотцами, я доставал потрепанный альбом с описанием и чертежами какой-нибудь группы механизмов. Но альбому отводилась вспомогательная роль. Главное — освоить технику, что называется, на ощупь. И тут моими неизменными учителями были старшины-сверхсрочники.

Не один день провел я в башне с Афанасием Ивановичем Тараном — высоким, худощавым старшиной комендоров. Темноволосый, густобровый, он был немногословен, не слишком последователен в объяснениях. Но руки у него были прямо-таки волшебные. Любой механизм он мог разобрать и собрать с закрытыми глазами. С его помощью я почерпнул множество профессиональных тайн, узнал индивидуальный характер и норов каждого узла. Ничего подобного не могло дать ни одно описание.

Афанасий Борисович Чуев помог мне досконально разобраться в башенном электрохозяйстве. Внешне Чуев был полной противоположностью Тарану — маленький, [120 [юркий, округлый, светловолосый. Отличала его и словоохотливость, и способность образно и просто говорить о сложных вещах. Для старшины-электрика такое умение немаловажно. Электричество — штука тонкая. Физические процессы, происходящие в многочисленных двигателях и реле, не увидишь глазом, не пощупаешь руками. Их нужно уметь объяснить.

Еще больше педагогический талант требовался Николаю Ивановичу Покидалову — старшине центрального поста. Находящийся в его заведовании центральный автомат стрельбы представлял совершенную для своего времени электромеханическую счетно-решающую машину, начиненную следящими системами и самосинхронизирующимися передачами. Старшине надо было быть не только отменным знатоком своего сложного хозяйства, но и хорошим наставником, способным готовить надежных специалистов. Такими качествами Покидалов обладал вполне. Эти старшины да еще старшина комендоров первой башни Иван Петрович Поленов очень помогли мне в моих почти ежедневных занятиях. Через месяц-другой я уже свободно ориентировался в большинстве технических вопросов.

Учеба у собственных подчиненных никогда не казалась мне делом зазорным, умаляющим командирский авторитет. Некомпетентность, прикрываемая личиной всезнайства, неизбежно рано или поздно проступает наружу и наносит тяжкий удар по престижу. Другое дело, когда начальник ставит перед подчиненным вопрос так: «Этого я пока еще как следует не знаю, но с твоей помощью хочу узнать не хуже, чем знаешь ты». Обычно тот испытывает и гордость (ведь обратились-то не к кому-нибудь, а именно ко мне!), и уважение к начальнику (понимает важность моего дела и не стесняется поучиться!).

Правда, до сих пор мне не приходилось в такой мере обращаться к заимствованию знаний у подчиненных: техника, с которой я раньше имел дело, была во много раз проще и лучше мне знакома. Теперь же пришлось встретиться с исключительно сложной и разветвленной системой взаимосвязанных устройств. И если я знал систему в целом, если мог даже неплохо управлять ею, то в знании отдельных механизмов и узлов мне, понятно, было далеко до старшин-сверхсрочников. Ведь они по десятку лет занимались своим делом, и подведомственная техника [121] была освоена ими до последнего винтика, до последнего контакта...

Проводились у нас занятия с командным составом и в масштабе дивизиона. На них разбирались разного рода тактические вопросы, анализировались особенности боевых действий противника. Чаще всего практиковались мы в подготовке исходных данных и в управлении огнем. Для этого существовали специальные учебные приборы. Ведь очень важно, чтобы человек, управляющий стрельбой, увидев, куда упали снаряды, или получив об этом доклад, ввел необходимые корректуры мгновенно, не задумываясь. И конечно же, достичь автоматизма в этом деле можно было лишь путем многократных тренировок.

Так текла наша жизнь в первую военную зиму. Несмотря на холод и голод — эти жестокие спутники блокады, мы учились, несли службу. Время от времени звенела рында, гудели ревуны в землянках, возвещая боевую тревогу, и мы разбегались по своим постам, чтобы послать на головы врага две тонны металла в каждом залпе. Для нас это был бой, и, как всякий бой, он требовал высшего напряжения нравственных и физических сил.

На должности первого заместителя командира батареи я пробыл недолго. В конце января Тудера назначили командиром железнодорожного артиллерийского дивизиона. Вместе с Львом Марковичем ушел и комиссар Томилов. Вновь я стал командиром 311-й.

Передний край

Каждое утро нам приносят газеты. Точнее, газету «Боевой залп». Эта маленькая двухполоска Ижорского сектора, издаваемая в Лебяжьем, очень популярна у нас. Флотскую и центральные газеты мы получаем в небольших количествах, а главное, редко и нерегулярно. Иногда доставляют сразу пачку за всю неделю. Ничего не попишешь — блокада. Радио удается слушать не всегда и не всем, А «Боевой залп» хоть и скупо, но аккуратно информирует нас о событиях на фронтах и на всем белом свете. Потому и отношение к этой газете серьезное. [122]

С интересом узнаем мы из нее и о боевых буднях нашего сектора, об отличившихся бойцах и командирах. Хозяйство наше не маленькое, и без газеты трудно было бы знать, чем живет ораниенбаумский пятачок, какие события происходят на нем. А знать хочется. Ведь для нас на пятачке, в «Лебяжьенской республике», конкретно и зримо сосредоточены все черты родной страны, всего того, что находится за огненными линиями фронтов и полосами оккупированных территорий, всего, что выражается в двух емких словах: Большая земля. И потому события местного масштаба наполнены для нас особой значительностью.

Мы хорошо знали таких сотрудников «Боевого залпа», как писатель Лев Успенский, художник Лев Самойлов. Частыми гостями были у нас корреспонденты газеты В. Милютин, Г. Павлятенко и Д. Лизарский. Эти неутомимые журналисты появлялись то на батареях Красной Горки, то у связистов, то на переднем крае среди разведчиков и пулеметчиков. И результатом каждого такого выхода были корреспонденции и репортажи в «Боевом залпе», которые с помощью газетчиков писали краснофлотцы, сержанты и командиры.

Вот что писалось, например, в одной из боевых корреспонденции о вылазке разведотряда Ижорского сектора под командованием капитана Г. В. Комова.

«Скрытно, в маскировочных белых халатах отряд шел по льду залива. Под покровом ночи лыжники незамеченными вышли в тыл противника и к рассвету прибыли в заданный район, где уточнили боевую задачу. Отряд разделился на три боевые группы.

Одну из групп, которой предстояло разгромить вражеский штаб, вел в бой сержант Пушкарев. Краснофлотец Остроминский из состава этой группы ловким броском снял вражеского часового. Завязалась жаркая схватка. Сержант Пушкарев бросил несколько гранат в окно штаба. Фашисты устремились к двери, но брошенная Моисеевым граната настигла их.

Моряки ворвались в помещение штаба, штыком и прикладом добили оставшихся в живых гитлеровцев. По деревне раздавалось громкое «ура». Фашисты, бросая оружие и снаряжение, в панике бежали из деревни.

Политрук Кошкин с другой группой лыжников внезапно атаковал вторую деревню, а сержант Шиманский [123]

со своим отделением уничтожил три дзота вместе с их расчетами. Особо отличился в бою этой группы краснофлотец Климкин.

В результате внезапного налета лыжников было истреблено более ста фашистских солдат и офицеров, уничтожено 5 дзотов, противотанковая батарея и склад с боеприпасами; захвачены трофеи: 6 пулеметов, 7 автоматов, 16 винтовок, ценные документы и письма врага».

Разведотряд, о котором писала газета, был сформирован в сентябре из числа добровольцев. Первая его вылазка за «языком» окончилась неудачей. Группа моряков была раньше времени обнаружена противником. Завязалась перестрелка. Политрук Ковалев, возглавлявший группу, приказал бойцам отходить, а сам остался прикрывать их огнем. Осколком снаряда он был смертельно ранен.

Но разведчики быстро накопили необходимый боевой опыт. Их действия стали искусными и удачливыми. Только во второй половине сентября они произвели свыше десяти успешных вылазок. Не прекращали они своей боевой работы и все последующие месяцы. Их дерзкие рейды за линию фронта вызывали восхищение и добрую зависть батарейцев.

Да, полная каждодневной опасности жизнь переднего края, возможность схватиться с врагом лицом к лицу обладали большой притягательной силой. Ведь подавляющее большинство артиллеристов не видело не только фашистских солдат — живых носителей пришедшего к нам в страну зла, но и тех целей, по которым мы вели огонь. И они не могли представить себе, что бойцы на переднем крае могут завидовать им, хозяевам оружия огромной разрушительной мощи.

Ну, а мне с жизнью на передовой пришлось познакомиться довольно близко. При стрельбе по береговым целям командирам батарей крупного калибра иногда (а среднего калибра — как правило) требовалось управлять огнем с наблюдательного пункта, откуда была видна цель. Иными словами, с переднего края. Это «иногда» у меня случалось довольно часто: при пристрелках реперов и новых огневых рубежей, при стрельбах, проводившихся по важным объектам и потому считавшихся особо ответственными. Наконец, в обязанности командира батареи входило изучение целей, периодическое личное наблюдение [124] за ними. Словом, на передовую мне приходилось выбираться три-четыре раза в месяц и проводить там по нескольку дней.

Обычно «газик» высаживал меня и двух сопровождавших бойцов за полтора-два километра от переднего края, у какой-нибудь лесной тропинки. Дальше шли пешком, через густой лес. Чаща казалась пустынной. Лишь изредка нас останавливали дозоры. Бойцы выглядели худыми, бледными. Некоторым из них, видимо, было трудно передвигаться. Но ни уныния, ни, тем более, обреченности здесь не ощущалось. То тут, то там из глубины фронтового леса до нас доносились разговоры, смех, а то и соленые балтийские шутки морских пехотинцев. Иногда слышалось негромкое, но дружное пение. Мотивы больше звучали бодрые, возвышающие душу.

Но вот мы приближались к опушке, где уже нельзя было двигаться во весь, рост, и обычно без особого труда находили ходы сообщения, ведущие к землянкам и блиндажам корректировочно-наблюдательного поста. Один из них, в районе деревни Каменки, был оборудован на триангуляционной вышке, остальные — на вершинах высоких сосен. Они напоминали гнезда огромных птиц. Но гнезда эти хорошо маскировались, и обнаружить их было делом нелегким. Зато с поста даже простым глазом, без помощи стереотрубы, далеко просматривалась панорама местности, занятой врагом.

Сперва, когда начинаешь только приглядываться, кажется, что кругом безлюдье. Но вот глаз привыкает к снежной белизне. И вот видишь, как вдали блеснуло оптическое стекло. Тут же раздается выстрел. За ним еще и еще. Где-то в стороне раскатываются пулеметные очереди. У изгиба дороги появляются сгорбленные фигуры фашистов в белых маскхалатах, с винтовками и серыми ранцами. Но они тут же исчезают. Дальше виднеется линия окопов с проволочным заграждением перед ними. Изредка вблизи падают мины. С сухими хлопками они поднимают невысокие фонтаны черной земли. Выстрелы постепенно смолкают, и снова воцаряется тишина...

Наблюдать приходилось терпеливо и долго, принимая все меры предосторожности, чтобы не обнаружить себя. Это было нелегко. Коченели руки и ноги. Мучительно хотелось подвигаться, размяться. Но если для меня [125] наблюдениё за целями и управление огнем с этих передовых постов было, все-таки делом эпизодическим, то артиллерийским разведчикам приходилось куда труднее — они несли здесь трехсменную круглосуточную вахту.

Ночью фашисты нервничали. Время от времени пускали они осветительные ракеты, и тогда все вокруг заливалось зеленоватым пронзительным светом, в котором лес выглядел безжизненным и особенно таинственным. Потом то из одного, то из другого места в нашу сторону посылались пулеметные очереди. Шальные пули посвистывали вокруг гнезда, впивались в стволы соседних деревьев.

Тогда из окопов слышалось:

— Фрицы светят, чтоб нам видно было, куда они до ветру бегают!

— Палят со страху, как слепые, а сами еще пуще боятся!

Все-таки противник через какое-то время обнаруживал наши посты, несмотря на всю тщательность их маскировки. Тогда начинался прицельный, методический обстрел из орудий и минометов. Для обнаруженного поста гитлеровцы не жалели боеприпасов. Ведь они прекрасно понимали, чьими глазами он был. Чтобы лишить нашу тяжелую крепостную артиллерию этих глаз, они наводили на пост даже бомбардировщики, а по ночам сыпали с самолетов-разведчиков мины-сюрпризы.

Для защиты от пуль и осколков гнезда на деревьях иногда оборудовались броневыми щитками. Но все-таки, если пост бывал обнаружен, сохранять его не имело смысла — это только повлекло бы неоправданные потери. И артразведчики находили новое место, и уже на какой-нибудь другой сосне или ели появлялось малозаметное гнездо. Всё эти трудности не мешали разведчикам отменно справляться со своим делом. Как ни старались фашисты скрыть от наших глаз свои объекты, такие, например, бойцы, как М. Бобылев, В. Муравьев и П. Щеглов, безошибочно засекали огневые точки, блиндажи и батарей и точно определяли их координаты. После этого пристреливался репер, затем выбирался удобный момент, и на намеченные цели обрушивался шквал двенадцатидюймовых снарядов. Цели после этого исчезали с лица земли...

Кай-то при очерёдном выходе на передний край я столкнулся на лесной тропинке с сержантом в армейской [126] шинели и флотской шапке. Что-то неуловимо-знакомое было в его облике. И тут же я узнал:

— Михаил!

— Петр? — изумленно отозвался сержант.

Это был Михаил Земсков, брат мужа моей сестры Насти. Вот уж негаданной оказалась для нас эта встреча! Обрадовались мы очень. Повидаться на войне со свояком — это значит ощутить дыхание той забытой, неправдоподобно-счастливой мирной жизни, о которой обычно даже не решаешься мечтать. Такие встречи согревают | душу, облегчают фронтовое бытие.

Михаил, оказывается, перед началом войны служил на флоте. А потом стал старшиной-хозяйственником на батарее в бригаде морской пехоты. После той встречи мы виделись с ним не раз, подолгу вспоминая родные места, близких и знакомых.

Случались на передовой и другие встречи. Несколько раз виделся я со своим однокашником лейтенантом Николаем Врачевым. Он командовал береговой батареей, расположенной около деревни Пеники. Врачев был смел и искусен в управлении огнем. Он дневал и ночевал на переднем крае, выискивая цели для своей батареи. Не раз он с большим риском подбирался к самым вражеским позициям.

Батарея крепко досаждала фашистам. Они долго охотились за нет и за ее постами управления. Однажды лейтенант забрался особенно далеко, приблизившись к неприятельским блиндажам на сотню метров. Отсюда он и корректировал огонь, наблюдая за целями. Он не заметил, как солнечный луч предательски блеснул в объективе бинокля. Но для немецкого снайпера этого было достаточно. Раздался выстрел, оборвавший жизнь Николая.

Похоронили Врачева на форту. В момент похорон все батареи Ижорского сектора произвели салют, открыв огонь по врагу. Стреляли и мы по вражеской батарее на Карельском перешейке. Всего было сделано двадцать восемь залпов — по числу лет, прожитых Николаем Николаевичем Врачевым.

Зимой передний край нашей обороны представлял собой замкнутое кольцо. Он проходил не только по суше, но и по льду Финского залива. [127]

Я уже рассказывал, как была оборудована ледовая оборона в инженерном отношении. Но ведь основа любой обороны — это люди, бойцы. Недаром же двухметровая ледяная стена, проходившая в трех-четырех километрах от побережья, имела бойницы, недаром там были созданы огневые точки и утепленные будки, сцементированные замерзшей водой. Все это предназначалось для людей, для их службы на переднем крае. Ежедневно с наступлением темноты или с ухудшением видимости на этом рубеже от каждого боевого участка выставлялось боевое охранение. Чтобы предупредить внезапное нападение противника, на лед выдвигались передовые и разведывательные отряды.

Эту трудную службу в основном несли пулеметные роты. Но в отдельные дни на лед ходили по очереди и артиллеристы береговых батарей. Люди старались одеться потеплей, натягивая на себя все, что возможно. Поверх всего надевали белые маскировочные халаты. Лыжи, винтовки и автоматы были выкрашены бедой краской.

Зимними длинными ночами ветер с воем гнал поземку по отполированной зеркальной глади замерзшего залива. В такие часы не видно было ни льда под ногами, ни неба над головой — все сливалось в сплошном вихре, слепившем глаза, обжигавшем лицо, набивавшем снежную пыль в рукава, под шапку, за воротник. Бывало, ветер валил людей с ног. И не мудрено: его лютую силу умножали холод и голод, единым фронтом выступавшие против бойцов. От несущих дозорную службу требовалась большая физическая выносливость, железная стойкость. На лед мы старались посылать тех, кто был покрепче, у кого организм лучше справлялся с хроническим недоеданием.

Но возможность не попасть в ледовый наряд обычно вовсе не радовала людей. Даже наиболее ослабленные голодом бойцы обижались, когда их освобождали от дозора. Они хотели быть как все и наравне со всеми делить самые тяжкие военные тяготы. Это был вопрос чести, самоутверждения в качестве настоящего военного человека. Таков уж был нравственный климат, утвердившийся на нашей батарее.

Помню, бойцы сами старались оберегать от ледовой службы краснофлотца Володю Николаева. Это был шутник, балагур, заводила, вокруг которого как по волшебству возникало всеобщее веселье. Когда после дозора давался людям отдых, Володя был в особом почете. Ему [128] приходилось часами не выпускать из рук баяна. И люди опасались: «А ну как Володя в дозоре простынет? Со скуки тогда помрем».

Но Володя решительно отвергал всякие поблажки. Свой дар быть душой веселья он не считал особой привилегией. И удержать его на берегу не удавалось. Вместе со всеми он шел на лед, сея и там искры хорошего настроения.

Служба на льду не была пустой формальностью. В том, что враг не упустит удобного случая проникнуть на пятачок со стороны залива, мы убеждались не раз.

Как-то в дозоре находился краснофлотец Воробьев. Он хорошо замаскировался и напряженно вглядывался и вслушивался в ночную тьму. Вдруг он различил впереди неслышно скользящие тени. Боец замер, стараясь слиться со снегом. Неужели показалось? Нет! Вот одна фигура, вторая... пятая... десятая. Притаившийся Воробьев старался подпустить их как можно ближе. Наконец, они совсем рядом. И тогда краснофлотец вскочил, направив на них автомат:

— Стой! Руки вверх!

Неожиданность оказалась на стороне Воробьева. Растерявшиеся солдаты противника остановились и подняли руки. В свете выплывшей из-за туч луны каждому казалось, что именно в него направлено беспощадное дуло автомата.

Вскоре подоспело подкрепление, и вся группа неприятельских лыжников была отконвоирована на пятачок.

Был и такой случай. В дозоре стояли младший сержант Кремский и краснофлотец Кушнир. Северный ветер Кружил вьюжные хлопья, вздымал снежную пыль. Жгучий мороз леденил кожу, забирался в теплые рукавицы. Но все это не помешало им заметить трех человек, пробиравшихся к нашему берегу. Услышав окрик, требующий остановиться, они послушались и тут же принялись объяснять на чистом русском языке:

— Мы свои! Были в плену, а теперь сбежали и идем к нашим.

Разумеется, Кремский и Кушнир не отпустили их на все четыре стороны. Задержанные были доставлены в штаб. А там без труда удалось установить, что все трое — вражеские лазутчики.

Такие происшествия быстро становились известны [129] всем, кто нес службу на льду. Об этом заботился наш новый комиссар старший политрук Федор Васильевич Кирпичев — мой сослуживец по 211-й батарее, недавно назначенный к нам. О всех случаях соприкосновения с противником, о фактах высокой бдительности и находчивости ижорцев он сообщал на инструктажах агитаторам, советуя, как лучше рассказать об этом товарищам. И беседы агитаторов немало влияли на боевое настроение людей, на осознание ими своей роли в ледовой обороне.

Кстати сказать, оборона наша не была пассивной. Во второй половине зимы начала действовать разведывательная группа в 11 человек, которая ежедневно обследовала ледовое поле в районе мыса Ино. Задача группы состояла в том, чтобы своевременно обнаружить скопление войск противника и тем самым предупредить внезапное нападение на форт.

Возможность такого нападения была вполне реальной. Несколько раз за зиму на форту объявлялась тревога, и нам приказывали изготовиться к ведению плановых огней по замерзшему заливу. Всякий раз повод для этого был основательный. То две роты противника появились на льду в районе Петергофа, то где-то замечалась концентрация вражеских сил. Но неприятель, надо полагать, был достаточно осведомлен о состоянии и качестве нашей ледовой обороны. И за всю зиму он так и не рискнул начать настуцление со стороны залива.

Мне время от времени приходилось отправляться на проверку несения службы на ледовом переднем крае. Как-то собрались мы в путь втроем — я и двое краснофлотцев. Над заливом бушевала вьюга. Тяжело было двигаться против ветра, норовившего сбить с ног. С трудом пробивались мы от одной покрытой ледяным панцирем будки к другой.

Вот очередная будка. Голос дозорного: «Стой! Кто идет?» Пароль. Отзыв. И мы уже в помещении. Здесь приятно излучает тепло раскалившаяся печурка. Вокруг — пять отдыхающих бойцов из состава дозора. Мы присели рядом с ними. Краснофлотцы закурили. Завязался неторопливый разговор.

Вдруг раздалось яростное шипение — будто на горящие дрова плеснули водой. От неожиданности мы повскакали с мест. Помещение стало быстро наполняться [130] дымом, а печка на наших глазах начала медленно опускаться под ледовый пол. В будке сделалось темно и душно. Кто-то коротко вскрикнул:

— Тону!

Мы повыскакивали наружу. Я пересчитал людей. Все были целы. На сердце стало легче. Теперь мы могли спокойно, и даже с шутками, разобраться во всем происшедшем.

Собственно, ничего сверхъестественного не случилось. Тяжелая чугунная печка стояла прямо на льду. Топили ее усердно, она прокалилась сверху донизу, и лед в конце концов не выдержал, подтаял. А в темноте один из бойцов шагнул в образовавшуюся прорубь и чуть было не отправился вслед за печкой. Что ж, оставалось удивляться, что ничего подобного не случалось раньше.

После этого подо всеми печами в будках были сделаны специальные теплоизоляционные подставки из дерева и кирпича, и потерь в печках мы больше не имели...

Таким был наш передний край на льду финского залива.

Дни становятся светлее

22 февраля, в канун Дня Красной Армии, в Ленинграде состоялся слет фронтовых снайперов. На слет собрались самые искусные и отважные стрелки. У некоторых на счету было по сотне и более уничтоженных гитлеровцев. Ездили туда и представители от Красной Горки.

Снайперское движение в Ижорском секторе стало разворачиваться незадолго до моего прихода на пятачок. Тогда по рекомендации политотдела на партийных и комсомольских собраниях батарей, рот и дивизионов всесторонне обсудили, какие имеются возможности в подразделениях для подготовки сверхметких стрелков и как эти возможности лучше использовать. Потом на форту были созданы две снайперские группы, состоявшие из добровольцев, обладавших необходимыми для этой сложной боевой профессии данными. В одну группу вошли бойцы из пулеметной роты и батарей, и возглавил ее лейтенант М. Бяков. Другая группа под командованием лейтенанта В. Жашкова состояла из представителей 147-го отдельного морского стрелкового взвода. Появились и другие, [131] более мелкие группы в разных частях и подразделениях сектора.

Наиболее настойчиво в снайперы просились те, кто имел к фашистам личные счеты и искал выход чувству праведной мести. Как правило, это были люди практической складки, имевшие потребность своими глазами видеть результаты своего труда. Ведь сидя в башне или в снарядном погребе, трудно было представить себе, какой урон противнику нанесли посланные при твоем участии залпы.

— Я только начал мстить врагу, — говорил, например, младший сержант Новокшенов, бывший до этого неплохим комендором. — Фашист сжег нашу деревню, а сестренку угнал в Германию. За все это я должен своими руками уничтожать гадов.

Такой ход мыслей был характерен для большинства отобранных в снайперские группы бойцов. Прежде чем получить в постоянное пользование винтовку с оптическим прицелом, все они прошли предварительную подготовку и специальные тренировки. Лишь после этого посвященные в снайперы моряки вышли на передний край, в район боевых действий.

За тем, как воюют снайперы, на форту следили. Ими гордились. Об их делах мы узнавали со страниц «Боевого залпа». Вот как писал об одном из повседневных эпизодов снайперской работы краснофлотец Ледин:

«Снаряды захватчиков со свистом проносились над нашими головами, пробивая лед болота в ста метрах от нас, и глухо рвались в глубине, поднимая фонтаны грязи и обломки льда.

— Ну, Вечеров, — сказал я своему напарнику, — гляди теперь в оба.

И не ошибся. Фашисты смелеют при грохоте своей артиллерии. Они стали бегать по траншеям чуть ли не во весь рост. Мы этим и воспользовались. Четыре гитлеровца упали, сраженные нашими пулями. Остальные укрылись в блиндаже. Теперь враг обрушил весь свой огонь на нас.

— Какая нам честь, — засмеялся Вечеров, — за каждую нашу пулю фрицы тратят десятки снарядов.

Сплошной грохот стоял вокруг нас. Обоих засыпало землей. Но уходить с удобной позиции не хотелось. Противник, выпустив около 80 снарядов, прекратил огонь. [132]

Мы протерли стекла оптических прицелов и вновь стали выслеживать врага.

Гитлеровцы, решив, что покончили с нами, опять стали выползать из своих блиндажей. Я выстрелил. Фашист упал. Второго прикончил Вечеров. Еще 30 снарядов разорвалось вокруг нас. К этому времени уже стемнело. Сидеть в засаде больше не имело смысла. Мы с Вечеровым покинули позицию. Всего в тот день мы уничтожили восемь фашистов и заставили врага израсходовать более сотни снарядов».

Конечно, не каждый день оказывался таким удачным. Бывали дни и вовсе пустые, когда не удавалось увидеть ни одного фашиста. А бывали и такие, как 8 декабря, когда группа Михаила Бякова уничтожила 12 гитлеровцев: сам Бяков и командир отделения Заборовский— по три, а краснофлотцы Ледин, Свячев и Вечеров — по два.

Забегая вперед, можно сказать, что обе наши снайперские группы оправдали возлагавшиеся на них надежды. Когда полтора года спустя снайперы вернулись к своим прежним боевым обязанностям, на счету группы Жашкова числилось 372 истребленных фашиста, а у группы Бякова — 269. Бяков уложил 24 вражеских солдата и офицера. Чемпионом оказался Ледин, уничтоживший 43 гитлеровца.

После слета снайперов в Ленинграде и среди артиллеристов стало набирать силу снайперское движение.

Снайпер — в буквальном переводе с английского, — это стрелок, без промаха бьющий в лет бекасов. Снайп — бекас — трудная для охоты птица. Она невелика, летает низко, очень быстро и резко меняет направление полета. Поэтому искусный бекасиный охотник и сверхметкий стрелок получили у англичан права синонима. В первую мировую войну это слово попало и в наш военный лексикон. Попало и прижилось, потеряв свой первоначальный смысл. Иначе артиллеристу было бы просто обидно слыть снайпером — человеком, стреляющим из пушки по воробьям, то бишь по бекасам.

Но мы не углублялись в лексические тонкости. Достаточно было того, что это иноземное слово прочно срослось со своим новым содержанием и звучало гордо. Быть снайпером, значило быстро и точно готовить исходные данные для стрельбы, затрачивать минимум снарядов на пристрелку, стремясь поразить цель с первого же залпа. [133]

Мы, то есть я, комиссар Кирпичев, помкомбата Пономарев, командиры башен Макаров и Мельник, собрались и в предварительном порядке обсудили, как нам повести борьбу за то, чтобы наша батарея получила право называться снайперской. Ведь мы же были самым совершенным на форту огневым подразделением, сочетавшим наивысшую мощь орудий с наилучшей броневой защитой, обеспечивавшей высокую живучесть боевой техники. Недаром в обиходе 311-ю батарею называли флагманской. И разве могли мы остаться в стороне от движения за снайперский артиллерийский огонь?

Свои соображения мы решили вынести на обсуждение партийного собрания. И, как всегда, не ошиблись, обратившись за советом к коммунистам. На собрании было высказано много дельных предложений, направленных на дальнейшее повышение меткости стрельб. Прежде всего они касались улучшения одиночной подготовки, совершенствования слаженности расчетов и боевых постов.

Лозунг «Бороться за снайперскую батарею!» подхватили комсомольцы. А вскоре у нас не было бойца, не увлеченного этой идеей.

Перво-наперво мы стали полнее и точнее учитывать метеорологические данные при подготовке к стрельбе, тщательнее отбирать снаряды по их весовым показателям, а заряды по партиям. С большей точностью стал определяться и износ каналов стволов, для чего периодически производилось специальное инструментальное измерение.

Нельзя сказать, что всем этим мы не занимались раньше. Но занимались не столь регулярно и взыскательно, как теперь. Считалось, что каждый из этих факторов сам по себе малосуществен и не в силах ощутимо отразиться на меткости стрельбы. Однако при более обстоятельном анализе, где первую скрипку сыграл Михаил Мельник — наш лучший математик, мы увидели, что определенная совокупность неблагоприятных факторов способна заметно снизить точность огня. И такое стечение обстоятельств надо было исключить начисто.

Словом, к подготовке исходных данных для стрельбы мы стали относиться с удвоенным вниманием.

Другой, не менее важный вопрос был связан с организацией артиллерийской разведки и изучением целей. Чтобы надежно и с наименьшим расходом снарядов поразить [134] наземную цель, требовалось безошибочно знать ее характеристику и положение на местности. Всякая неточность здесь могла сказаться на результатах. А полностью предупредить такие неточности было особенно трудно.

Дело в том, что организация артразведки на форту находилась пока что не на высоте. Сеть ее была еще недостаточной, тесной связи и взаимодействия с армейскими артразведчиками у нее не было. Работа централизованного пункта сбора донесений при штабе форта только налаживалась. Но все эти недочеты находились за пределами нашего влияния. Тут уж командование батареи ничего поделать не могло. Но это не означало, что мы вправе были сидеть сложа руки и ждать общего улучшения дела.

На каждую цель, входившую в сектор обстрела, мы заводили специальное описание — так называемый паспорт. Паспорт такой, например, цели, как вражеская батарея, должен был содержать в себе следующее: ее координаты, калибр и дальность стрельбы, активность, с которой она действует, какими снарядами и какой район больше всего обстреливает, ее обычный темп стрельбы и результативность огня, инженерное оборудование огневой позиции, дистанцию до нее и азимут, порядковый номер, под которым у нас числится эта цель, я еще ряд других, менее существенных сведений. Подобные же паспорта составлялись и на узлы дорог, узлы связи, штабы, наблюдательные посты, огневые точки. И в наших силах было добиваться наибольшей точности и подробности этих паспортов.

Я и другие наши командиры стали чаще выходить на передний край. Мы обстоятельнее выспрашивали артразведчиков, а главное, с еще большим вниманием сами занимались изучением целей.

Наконец, необходимым условием меткой стрельбы было боевое мастерство каждого номера расчета. Мы постарались повысить качество нашей учебы, добиваясь, чтобы любой боец не только отлично знал технику и сноровисто действовал на своем месте, но овладел смежными специальностями.

Особенно большое внимание было обращено на работу расчета центрального поста — мозга батареи. Впрочем, этот небольшой воинский коллектив не доставлял нам особых хлопот, хотя и обслуживал он сложнейшую по тому [135] времени технику, обеспечивая самым непосредственным: образом высокую точность огня. Ведь возглавляли центральный пост такие мастера своего дела, как старшина Николай Покидалов и командир отделения сержант Владимир Белоусов.

О Покидалове я уже говорил. Белоусов тоже заслуживает того, чтобы сказать о нем подробнее. Он был представителем целой династии, связавшей свою судьбу с Красной Горкой. Дед его, Семен Ипполитович Алексеев, был призван на Балтийский флот в 1903 году и попал на только что построенный крейсер «Аврора». С крейсером совершил он переход вокруг Европы и Африки в Тихий океан, прошел через ужас и позор Цусимы, вернулся на Балтику. В 1917 году его перевели с «Авроры» на Красную Горку. Здесь, на форту, он и прослужил до 1924 года.

Отец Владимира, Михаил Николаевич Белоусов, начал службу в 1909 году, и тоже на Красной Горке. Пришлось ему участвовать в строительстве Ижорской железной дороги от Ораниенбаума до форта и в возведении береговых батарей. Пробыл он здесь пять лет, до начала первой мировой войны. Отсюда отправили его на фронт. И лишь когда отгремели бои гражданской, вернулся в полюбившиеся места, на Балтийский берег, в поселок Лебяжье.

С сорокового года служил на форту и брат Владимира — Борис. Был он старшиной электриков на прожекторе. С этой должности потом ушел добровольцем в морскую пехоту, участвовал в боях, завершившихся снятием ленинградской блокады, да там и сложил свою голову.

Ну а сам Володя Белоусов превосходно освоил сложный комплекс приборов центрального поста, стал отличным специалистом. Обладал он и хорошими командирскими, организаторскими качествами. Знали его на батарее и как настоящего коммуниста, отдававшего много сил общественной, работе. И вполне закономерным был его дальнейший путь. На третьем году войны Белоусова направили в училище береговой обороны. Завершив ускоренный курс обучения, он лейтенантом вернулся на Красную Горку.

Да, с такими помощниками борьба за снайперскую батарею обещала увенчаться успехом.

А пока мы с радостью замечали, что зима идет на убыль. И хоть март в том году пришел холодный и [136] вьюжный, хоть редко баловало нас солнце, дни стали заметно светлее и длиннее. Появились и другие приметы скорой весны, чисто, так сказать, хозяйственные.

Как-то командиров и политработников Красной Горки собрали на очередное совещание. Владимир Тимофеевич Румянцев, сделав небольшое вступление, предоставил слово Георгию Федоровичу Гошу — новому комиссару 1 форта, сменившему на этом посту Крылова. Он проинформировал нас о том, какие намечены меры для улучшения питания личного состава. С наступлением весенней погоды планировалось начать посадку овощей в расположении дивизиона, а также организовать рыболовные бригады и бригады по заготовке щавеля, а впоследствии и грибов с ягодами. Тут же заместителю командира форта по хозяйственной части капитану Д. Е. Москаленко и другому хозяйственнику — лейтенанту П. А. Панченко было дано распоряжение приступить к подготовительной работе.

Затея была не шуточной. Она сулила дать весомую добавку к нашему скудному блокадному рациону. Такая перспектива обнадеживала, по-настоящему радовала. Ведь мысли о еде, о возможности получше питаться занимали достаточно много места в наших головах. Иммунитет против голода не вырабатывался.

Но не только эти приятные заботы возвещали приближение весны. На форту словно бы стало светлее от ярких девичьих лиц, которые теперь все время попадались нам на глаза. У нас появилась первая большая группа девушек-краснофлотцев.

Начиная с осени минувшего года Красная Горка не раз провожала добровольцев на сухопутные фронты. Как я уже говорил, недостатка в добровольцах не было — стоило лишь подать команду. И такая команда время от времени подавалась. Это означало, что где-то дело обстоит худо, хуже, чем у нас. И командиры начинали изыскивать внутренние резервы — какие посты можно частично оголить без ущерба для решения наших главных задачу где два человека могут справиться за троих, один — за двоих.

Вначале с форта ушли довольно большие группы артиллеристов в бригады морской пехоты, сражавшиеся под Ленинградом. А потом еще и еще к командованию [137] форта поступали запросы: «Можете ли, товарищи, поделиться людьми? Взвесьте свои возможности. Очень нужно!» И снова артиллеристы и пулеметчики, электрики и механики, коки и строевые уходили кто под Москву, кто на другие участки великой битвы. Но с каждым разом все труднее удавалось находить «излишки» в подразделениях. Всего с форта ушло свыше трехсот человек. Дальнейшее изыскание «внутренних резервов» могло обернуться латанием тришкиного кафтана.

А ведь были у нас еще и потери в людях — от вражеского огня, от голода и вызванных им болезней. Одни попадали в лазарет. Других отправляли на поправку здоровья во фронтовой дом отдыха, который все-таки удалось создать в Лебяжьем (не зря об этой перспективе говорил мне капитан Филимонов, из рук которого получал я назначение на форт!). В доме отдыха истощенных людей ставили на ноги за счет невесть каким путем усиленного питания.

Одним словом, решение Военного совета направить в Ижорский сектор девушек, пожелавших служить на флоте, пришлось как нельзя кстати. Оно дало нам возможность заделать наиболее чувствительные прорехи и даже быть готовыми выделить еще некоторое число добровольцев для фронта.

Девушки были распределены между частями и подразделениями сектора и форта. Ими в основном комплектовались роты связи, подразделения связи дивизионов и батарей, штабы, службы обеспечения, госпитали и лазареты. Девушками укомплектовали и все расчеты в одной из зенитных батарей.

Пополнение требовалось как можно быстрее ввести в строй, обучить его азам военных наук. Ведь вначале эти краснофлотцы отличались от своих гражданских подруг только формой матросского образца. Бойцами они еще не были.

Командование форта распорядилось выделить для общевойсковой подготовки девушек лучших методистов и воспитателей. У нас на батарее эту женскую группу возглавил старшина Иван Петрович Поленов. Ученицы у него оказались способные. Их отличала серьезность, добросовестность, большое желание скорее освоиться со своим новым положением.

Артиллеристы поначалу относились к девушкам с дозой [138] иронии: «Тоже, мол, бойцы в юбках, эрзац-матросы». Хрупкие, нежные, они казались совершенно не приспособленными к суровой воинской жизни и боевой работе. Но нельзя было не заметить и того, что женское общество облагораживающе подействовало на мужской коллектив. До этого на Красной Горке женщин было совсем немного. Да и к тем привыкли, почти не замечали их. А теперь грубоватые артиллеристы стали воздержаннее на язык, на убыль пошло сквернословие. Многие начали тщательнее следить за своей внешностью, чище и чаще бриться. Такого эффекта не смог бы достичь и самый строгий старшина. Даже голод вроде бы стало переносить легче.

По окончании начального обучения мы стали расписывать девушек по боевым постам. Помню, как бунтовали Тамара Агафонова, Сима Ширманова и Октябрина Никитина, когда узнали, что их назначают телефонистками. Эта работа казалась им слишком прозаичной, недостаточно боевой. Но приказ есть приказ, и им пришлось подчиниться. Вскоре же, после участия в нескольких стрельбах, они почувствовали значимость своего дела, его истинно боевое назначение. И они ни разу не дали повода упрекнуть себя в недостаточной внимательности или нечеткости в работе.

Не менее быстро и уверенно вошли в строй и наши радистки. Вера Беликова, Аня Карнизова, Вера Киреева и Оля Сапрыкина бесперебойно обеспечивали радиосвязью управление огнем.

В отношении бойцов к девушкам наступил новый этап. До сих пор они смотрели на них как на молоденьких представительниц противоположного пола. Теперь же они видели в них и быстро приобретавших квалификацию специалистов, соперничество с которыми не всегда было в пользу мужчин. Это и подтягивало краснофлотцев, и повышало их уважение к своим сослуживицам.

Окончательному утверждению боевого женского авторитета послужил такой случай.

Как-то ранним солнечным утром со стороны залива на бреющем полете на форт ринулся самолет. Заметили его вовремя, но сначала значения этому не придали, посчитав, что это свой истребитель возвращается с боевого задания. Но вот на его крыльях отчетливо обозначились черные кресты. Казалось, момент упущен: слишком [139] поздно обнаружена ошибка и открыть огонь по нему не успеют.

Но тут, сотрясая резким звуком утренний воздух, грянул дружный залп. Около самолета возникли белые хлопья разрывов. Это заговорила девичья батарея. Еще залп, другой... И вот самолет стал быстро терять высоту. Густой шлейф черного дыма вырвался из его брюха. Коснувшись верхушек сосен, он со свистом врезался в землю на поляне за первой заставой.

Весь форт ходил смотреть на сбитый самолет-разведчик. Героями дня, конечно, были зенитчицы. Их восторгу и ликованию не было предела.

Девушки стали полноправными и признанными членами нашего боевого коллектива — ореол зенитчиц распространился на них всех. Но это не означало, что моряки по отношению к ним утратили мужскую галантность. Люди оставались людьми. У них возникали чувства, и порой весьма серьезные, которым ни в какой мере не могла помешать война. Когда окончились бои, на Красной Горке был заключен не один счастливый брак.

Но это произошло гораздо позже. А пока мы с нетерпением и неясными надеждами ждали первой военной весны — весны сорок второго года... [140]

Глава четвертая.
В визире — враг

Наш левый фланг

Финский залив окончательно очистился ото льда только в мае.

В середине апреля, когда бурый ковер прошлогодней травы уже освободился от снежного покрова, замерзшее море все еще лежало под слоем желтоватого льда. Лишь черные трещины и разводья напоминали о том, что приближается пора чистой воды.

Потом до нас все чаще стали доноситься глухие взрывы: лед сжимался, торосилсяу подрывая выставленные с осени мины. По той же причине в самые неожиданные моменты в воздух взмывали сигнальные ракеты, становясь причиной ложных тревог.

На какое-то время прервалась связь с Кронштадтом, а следовательно, и с Большой землей: движение по льду сделалось невозможным, а плавание судов еще не началось. Впрочем, с этим мы могли примириться. Запасов всего необходимого для жизни и боя при строгих тогдашних лимитах могло хватить надолго и без какого-либо пополнения. А вот левому нашему флангу весеннее межсезонье принесло ощутимые неприятности.

Этим левым флангом были острова в средней части Финского залива, занятые нашими гарнизонами. Среди них особое место принадлежало Лавенсари — крупнейшему из островов, на которые так ни разу и не ступила вражеская нога. В приближавшейся летней кампании ему вместе с Сескаром предстояло сыграть важную роль в [141] боевых действиях флота, в развертывании корабельных сил для активной борьбы на вражеских коммуникациях. Кроме того, он служил основным плацдармом для наступления на оставленные нами острова.

Такое наступление на Гогланд и Большой Тютерс было предпринято в самом конце минувшего года. Захват этих островов сулил существенные выгоды. Во-первых, значительно расширилась бы операционная зона флота. Во-вторых, противник вынужден был бы считаться с постоянной угрозой удара по своему тылу и флангу на обоих побережьях Финского залива.

И вот 31 декабря выступившая с Лавенсари усиленная рота моряков-добровольцев под командованием полковника А. А. Баринова — заместителя начальника штаба Кронштадтской крепости без боя заняла Большой Тютерс. Через сутки эта же рота атаковала Гогланд, и к исходу дня 2 января, разгромив вражеский гарнизон, овладела островом.

С радостью было воспринято известие об этом в «Лебяжьенской республике». Нам тогда казалось, что Гогланд и Большой Тютерс теперь-то уж навсегда очищены от неприятеля. Все мы были под впечатлением разгрома, понесенного гитлеровцами под Москвой. Оптимизм наш подогревали и события, начинавшиеся под Ленинградом. Войска Волховского, Ленинградского и Северо-Западного фронтов переходили к наступательным действиям.

Поэтому, когда стало известно, что противник 17 марта попытался отбить Гогланд, никто из нас не придал этому серьезного значения. Ну, сунулись, мол, фрицы, получили по шее и больше не полезут. Однако 27 марта после солидной артиллерийской и авиационной подготовки гитлеровцы перешли в новое наступление на остров. В бой вступили все наличные силы гарнизона. Враг нес немалые потери, но на его стороне был явный численный перевес. Все-таки наш гогландский гарнизон был малочислен, и для усиления его у командования не имелось резервов.

Как ни отчаянно дрались балтийцы, но к вечеру их положение стало безнадежным. Поступил приказ оставить остров. Под покровом темноты уцелевшие бойцы отдельными группами отошли на Лавенсари.

Потеря Гогланда создавала угрозу и для самого Лавенсари, и для остальных островов — Большого Тютерса, [142] Пенисари{11} и Сескара. Поэтому на другой же день для усиления островных гарнизонов Приморской оперативной группой был выделен лыжный полк. 30 марта Военный совет Ленинградского фронта поставил задачу вернуть Гогланд. На следующий день комендант Ижорского сектора генерал-майор Г. Т. Григорьев прибыл на Лавенсари в качестве представителя Военного совета флота, чтобы возглавить боевые действия по захвату Гогланда.

Пока велась подготовка к этим действиям, враг не сидел сложа руки. Он существенно укрепил оборону острова, усилил ее артиллерией, танками и людьми. Без особого труда противнику удалось овладеть и Большим Тютерсом.

А у нас дела шли неважно. Непосредственно организовать и осуществить захват Гогланда должен был командир лыжного полка (фамилии его я не запомнил). Но, как рассказывали потом мои друзья с островов, задачи этому командиру ставили все вышестоящие начальники, вплоть до коменданта Кронштадтской крепости. Такое обилие указаний, причем часто противоречивых, помешало бы кому угодно. И подготовка полка к выступлению не отличалась ни активностью, ни решительностью.

Наконец, вечером 13 апреля лыжники вышли с Лавенсари к Гогланду. Но, увы, время уже было упущено. Из-за плохого состояния льда ни танки, ни артиллерию доставить к месту назначения не удалось. А без этого бой, завязанный полком, не имел шансов на успех. Весеннее межсезонье отомстило за неорганизованность и проволочки.

17 апреля Военный совет флота отменил выполнение задачи по взятию Гогланда.

Весной противник усилил артиллерийские обстрелы Ленинграда и Кронштадта. Его огневые налеты стали отличаться большей скорострельностью, в них участвовало сразу по многу батарей. Это требовало менять тактику контрбатарейной борьбы, делать ее более активной. Такие указания исходили от командующего Ленинградским фронтом генерал-лейтенанта артиллерии (впоследствии Маршала Советского Союза) Л. А. Говорова и командующего [143] артиллерией фронта генерал-майора артиллерии (ныне маршала артиллерии) Г. Ф. Одинцова.

У нас той порой произошла смена командования. Комендантом Ижорского укрепленного сектора стал генерал-майор береговой службы Иван Анисимович Большаков. Его назначение к нам никого не удивило. По своей подготовке, опыту службы он был прежде всего артиллеристом. Его же предшественнику Григорий Тимофеевич Григорьев, славился, главным образом, как общевойсковой командир. С окончательной стабилизацией фронта на нашем участке от коменданта сектора требовалось больше артиллерийской, нежели общевойсковой эрудиции.

Григорий Тимофеевич был переведен на не менее ответственную и больше отвечавшую его опыту должность заместителя коменданта Кронштадтской крепости.

Иван Анисимович Большаков энергично взялся за дело, добиваясь большей активности от батарей сектора в борьбе с неприятельской артиллерией. Активной в нашем понимании считалась такая стрельба, которая могла начаться сразу же после вспышки первого вражеского залпа и быстро привести чужую батарею к молчанию. Этой задаче как раз и отвечало все то, что делалось у нас в борьбе за снайперский огонь. А для стрельбы по-снайперски надо было прежде всего устранить недостатки в организации артиллерийской разведки.

Стараниями Ивана Анисимовича на форту была налажена работа поста сбора донесений, который сначала возглавил заместитель начальника штаба по разведке капитан М. Д. Саркисов, а потом старший лейтенант М. И. Кончаков. В организации артиллерийской разведки большую помощь оказывал начальник штаба Ижорского сектора полковник Т. М. Зубов (ныне генерал-майор). Тщательно изучались и систематизировались все данные, поступавшие от артразведчиков. И, что не менее важно, было увеличено количество корректировочно-наблюдательных постов, улучшилась их работа. Во главе многих из них стали превосходные командиры-разведчики, такиеу как И. и Ю. Кузнецовы, Н. Гаряшин, Н. Зыков, К. Диденко, В. Стародуб. Была налажена связь постов между собой, а также их взаимодействие с армейской артразведкой. Каждую проводную линию связи дублировало радио.

Все это позволило установить сопряженное наблюдение [144] за целями: стоило неприятельским орудиям дать залп, как вспышка сразу же засекалась с двух-трех постов.

Более четким стал и порядок дежурства батарей. Дежурство это неслось сутки. И на протяжении всех суток у орудий, в центральном посту, в погребах постоянно находилось такое количество людей, которое было необходимо для немедленного открытия огня. Задача перед нами формулировалась так: если батарея дежурит, то после объявления тревоги стрельба по плановой цели (то есть такой цели, все данные на которую рассчитаны заранее) должна начинаться через одну минуту, а по неплановой — через три. Для недежурных батарей эти сроки удваивались.

Помимо этих перемен произошла и еще одна, коснувшаяся наших, двенадцатидюймовых, батарей. Теперь на их стрельбы не требовалось получать разрешения командования флотом — достаточно было приказания коменданта сектора. Боязнь остаться без боеприпасов для тяжелых орудий оказалась излишней. Хорошо, что это было вовремя понято. Насколько своевременней и эффективнее могла теперь использоваться крупнокалиберная артиллерия!

Помню, в один из дней, по-летнему теплых и солнечных, наша батарея несла дежурство. В обеденный час мы с Кирпичевым вышли из столовой, не наевшиеся, но умиротворенные. С тех пор, как солнце прогрело воздух, голод ощущался не так остро.

Федор Васильевич оторвал кусочек газеты, ловко сложил листок, натряс туда бурой махры из жестяной коробки, провел по получившейся заготовке языком. Неуловимое движение пальцами — и самокрутка готова. Несколько минут ушло на высекание кресалом искры и раздувание фитиля, пока, наконец, появилась возможность прикурить от первобытного инструмента, прозванного в шутку «катюшей». В такие минуты я всегда с радостью отмечал, что принадлежу к немногочисленному племени некурящих.

В стороне, у горжи, раздетые по пояс, матросы орудовали лопатами — «огородный план» под руководством предприимчивого капитана Москаленко выполнялся неукоснительно. [145]

— К осени печеной картошечкой побалуемся, — мечтательно произнес Кирпичев и с наслаждением затянулся. Самокрутка зловеще затрещала.

В этот момент показался спешивший в столовую Мельник.

— Товарищ лейтенант, — позвал я его.

Тот круто изменил траекторию движения и бочком подошел к нам. Как всегда, китель на нем выглядел мятым, из-под сдвинутой на затылок фуражки выбивались растрепанные волосы.

— Как дела в башне? — поинтересовался я.

— Все в порядке, товарищ старший лейтенант, — отвечал Мельник. — Несем дежурство. Личный состав покормлен на постах. Теперь и я отобедать собрался. За себя оставил лейтенанта Кузнецова.

— Вводные для учения подкорректировали?

— Да, сделал.

— Ну ладно, идите, обедайте. Только воротник у кителя застегните, а то неудобно в столовой в таком виде появляться.

— Есть!

Неловко застегнув крючки, Мельник быстро козырнул и торопливо направился в столовую.

— Неорганизованный человек, — покачал головой Кирпичев. — Не подтянутый. Будто по первому году служит. Не скажешь, что училище кончал.

— Да, — согласился я с ним. — Мало в нем от строевика. А ведь, с другой стороны, в баллистике смыслит, в математике силен.

— И с людьми у него контакт, — продолжил Федор Васильевич, кидая окурок в «обрез» — врытый в землю бочонок с водой. — Чудно даже как-то: вроде бы не командирский характер, и тут же — военные качества, дай бог каждому. Диалектика! Вот Пономарев — заместитель ваш, а матросы его стесняются. Аккуратист, вид воинский, службу понимает, а простоты ему, видно, недостает. Все очень уж всерьез принимает. А матросу иногда и шутка нужна, и меткое словцо...

Я согласно кивал головой. Кирпичев понимал людей. Он, правда, внешне проигрывал в сравнении со своим предшественником — Кудзиевым, чернобровым великаном, превосходным оратором, обаятельным человеком. Но был неплохим психологом, заботливым и беспокойным человеком. И батарейцы успели полюбить нового комиссара. [146]

Наш разговор прервал заливистый звон колокола — сигнал тревоги.

Когда я вбежал в помещение командного пункта, за пультом, на месте управляющего огнем, как и положено, сидел рослый, худощавый Пономарев и, чуть наклонившись вперед, принимал целеуказание. За столом старшина Ляшенко быстро записывал каждое его слово. Тихо, чтобы не помешать им, я притворил за собой бронированную дверь.

Узкое лицо Пономарева приняло выражение всепоглощающей сосредоточенности, светлые волосы слегка растрепались. Он ничего не видел, кроме пульта и планшета, ничего не слышал, кроме голоса командира форта в телефонной трубке, своих собственных команд и ответов из башен. «Наверное, и я так выгляжу со стороны, когда управляю огнем», — мелькнула мысль.

Наблюдая за Пономаревым, я быстро сообразил, что на этот раз нашей целью будет батарея врага, открывшая4 огонь по Ленинграду. Три целлулоидных линейки, скрестившиеся на планшете перед Пономаревым, соответствовали направлениям на вспышку, полученным с трех наблюдательных постов. В точке их пересечения и находилась неприятельская батарея. Цель для нас была не новой. Данные о ней перепроверялись всеми видами разведки: визуальной, оптической, звукометрической (была у нас и такая) и аэрофотографической (велась она централизованно, под руководством флотского командования). Все данные совпадали. Сведения о калибре орудий, наносивших удары по Ленинграду, давно уточнила наша команда осколочников. Такие команды с недавних пор были созданы при каждой батарее. Их роль в общей системе артиллерийской разведки форта была немаловажной. Сводилась она к следующему. После каждой неприятельской стрельбы в сторону пятачка (а обстрелы эти, особенно по нашим «глазам» — постам набл:юдения? проводились часто) осколочники отыскивали воронки от разрывов, собирали осколки снарядов и тщательно изучали их. Это позволяло довольно точно судить о калибре стрелявшего орудия. Бывало, попадались и неразорвавшиеся снаряды. Тут уж не приходилось гадать, что за батарея их выпустила.

Словом, цель, по которой Пономарев собирался открыть огонь, была всесторонне изученной, плановой, занесенной в таблицу. Для того чтобы дать на орудия прицел [147] и азимут, не требовалось сложных расчетов. Через каждые два часа на батареи поступал метеобюллетень, содержавший сведения о силе и направлении ветра в верхних слоях атмосферы, которые предстояло пронизать снарядам на их пути к цели. Час назад я сам принял бюллетень и, рассчитав поправки на различные дальности и направления, внес их в специальный журнал. Алексей Осипович не забыл ввести нужные поправки в исходные данные.

«Залп!» — произнес он в микрофон. Содрогнулся бетон, гулко отозвавшись на орудийный гром. Через плечо Пономарева я глянул на секундомер, включенный им с момента получения целеуказания. Длинная тонкая стрелка, уже обежав один раз полный круг, прыгнула с цифры «3» на цифру «4». Значит, огонь был открыт за 63 секунды. Это здорово! Мы приближались к заветному рубежу — одной минуте. Достигнув его, мы могли претендовать на звание снайперской батареи.

Секундомер отщелкивал время, которое требовалось снарядам, чтобы преодолеть десятки километров, отделявшие их от цели. Вот и момент их падения. Секунда, другая — и с постов наблюдения поступают доклады об отклонении.

— Больше один, влево пять, — не мешкая вводит корректуры Пономарев. — Первая и вторая башни — залп!

И, отвечая его команде, вздрагивает бетонный блок. На этот раз снаряды упали точно. Один за другим, на предельной скорострельности гремят общебатарейные залпы, пока их не обрывает короткая команда: «Дробь!», — боезапас, отпущенный на стрельбу, израсходован.

Прошло немного времени, и нам сообщили: неприятельская батарея замолчала после второго залпа в сторону Ленинграда. Это, конечно, не означает, что мы ее уничтожили. Такое случается не часто. Вероятность полного уничтожения орудий слишком мала — это, скорее, случайность. И через какое-то время, после ремонта и восполнения потерь, батарея вновь оживет. Но свою задачу — сорвать или ослабить огневой налет на Ленинград — мы выполнили. И я с радостью поздравил Пономарева с успешной стрельбой.

Как всегда, после стрельбы мы провели ее разбор. Я — с комсоставом, командиры башен и других подразделений — с краснофлотцами и младшими командирами.

[148 [Задача разборов состояла в том, чтобы определить, насколько согласованно и четко действовал весь сложнейший организм батареи, где встречались заедания или за счет чего выявлялись резервы для более быстрой и точной работы. Именно разбор помогал нащупывать наиболее слабые звенья и затем укреплять их от стрельбы к стрельбе.

На этот раз мы много говорили о связистах. Они неплохо обеспечили ведение огня. Но могли бы и лучше — ведь нынче неприятель не противодействовал, не обстреливал наши наблюдательные посты, да и дело происходило днем, в самых благоприятных условиях.

А бывало, сколько мук принимали мы из-за нарушения проводной связи от вражеского огня! Как назло, провода рвались особенно часто ночью. И тогда кто-нибудь из телефонистов — сержант Самойлов, краснофлотцы Боголюбов или Кирьянов — брал сумку с инструментом, длинный тонкий шест с рожками на конце и направлялся в лес, на поиск обрыва. В темноте маленькие рожки часто соскальзывали с провода, и тогда, проклиная все на свете, связист кружился на одном месте, стараясь вслепую отыскать тонкую нить. Ноги соскальзывали с тропки или с деревянного настила, проложенного сквозь болото, и по колено проваливались в густую холодную жижу. Валежник цеплялся за одежду, мокрые ветви больно хлестали по лицу. Дробно стучал дождь, деревья выли от ветра. Случалось, мокрый, ослабевший боец падал руками в грязь, теряя сумку. И тогда на голову Гитлера сыпались отборные матросские проклятия.

Когда разрыв бывал обнаружен, требовалось найти и второй конец провода. Находился второй — терялся первый. Чтобы избежать этого, телефонисту приходилось зажимать один конец в зубах...

При нарушении линейной связи переходили на дублирующее средство — радио. Тут-то и случались задержки. Да и радиосвязь не была столь надежной, как проводная. Словом, над совершенствованием связи нам предстояло еще поработать. Здесь крылась одна из возможностей сэкономить несколько секунд при подготовке к открытию огня, добиться более гибкого управления стрельбой.

Сегодня связисты заслужили хорошую оценку. Однако пришлось им указать, что впредь они должны действовать еще собраннее и пунктуальнее. [149]

Борьба за то, чтобы батарея получила право называться снайперской, продолжалась.

Провожаем в бой корабли

Майским, по-балтийски светлым вечером меня разыскал рассыльный и передал приказание явиться на командный пункт командира дивизиона. Вскоре там собрались все командиры батарей.

— Товарищи,— сказал полковник Румянцев, когда мы все расселись и достали блокноты. — В ближайшее время нам предстоит участвовать в операциях по обеспечению прорыва подводных лодок из Финского залива в Балтику, где они будут действовать на морских коммуникациях немцев.

Владимир Тимофеевич сделал паузу, давая нам возможность оценить значение его слов. Нас охватило радостное возбуждение. Ведь речь шла не просто об обычной очередной задаче. Балтийский флот, запертый в восточном углу залива и уже сброшенный противником со счетов, как сила, способная к морской войне, переходил к активным боевым действиям! Значит, флот, неотрывной частью которого мы всегда себя считали, сохранил, несмотря на потери, достаточный запас боевой мощи. Значит, военное положение страны в целом было достаточно твердым, если на повестку дня могли выдвигаться такие вопросы. Словом, сообщение командира форта содержало достаточно причин для оптимизма. А он продолжал:

— Лодки будут прорываться несколькими эшелонами. Каждый эшелон совершает переходы небольшими группами, под эскортом тральщиков, сторожевых кораблей и катеров. Первый этап перехода — Морской канал Ленинградского порта — Восточный рейд Кронштадта. Этот отрезок пути находится под воздействием немецких батарей в районе Стрельны и Нового Петергофа. Второй этап — Кронштадт — Лавенсари. Он-то нас больше всего и интересует. Здесь мы будем непосредственно прикрывать переход. Задача батарей состоит в том, чтобы в своих морских секторах подавлять те неприятельские береговые батареи на Карельском перешейке, которые попытаются воспрепятствовать огнем движению наших кораблей, а также уничтожать корабли противника в районе Красногорского [150] рейда. Аналогичная задача будет решаться и при возвращении лодок в Кронштадт. Ясно?

— Ясно! — ответил за всех командир 211-й Федор Юдин.

— По данным разведки, — продолжал Румянцев, — все вражеские батареи на северном берегу, с которыми мы имели дело осенью, готовы к боевой деятельности. Зимой мы ослабили к ним внимание, как к целям второстепенным. А между тем на перешейке произошли некоторые изменения...

И Владимир Тимофеевич принялся знакомить нас с последними разведданными. Потом он рассказал о той подготовке, которая, оказывается, уже велась на форту к решению предстоящей задачи.

Для наблюдения за Карельским перешейком у нас имелось восемь постов. Были они оборудованы вдоль всего побережья пятачка в двух маячных башнях и в бетонных вышках, построенных до войны как командные пункты береговых батарей. Посты располагали мощными дальномерами, визирами и стереотрубами, имели рации и подземные телефонные кабели, соединявшие их с командными пунктами дивизиона и батарей. Теперь они срочно приспосабливались для сопряженного наблюдения. Для этого на них увеличили число квалифицированных специалистов, провели дополнительные линии связи.

Срочно изготавливались к действию и имевшиеся на форту теплопеленгаторные станции. Здесь стояли хитрые приборы, которые могли в полной темноте и тумане обнаруживать инфракрасное излучение кораблей и давать направление на них. Техника эта была новой, еще не очень хорошо освоенной, но обслуживавшие ее бойцы заверили, что не подведут и обеспечат достаточную точность обнаружения.

— О первом переходе командование форта своевременно оповестят, — сказал в заключение Румянцев, — и вы будете поставлены об этом в известность. С завтрашнего дня беритесь за подготовку, усильте внимание к целям на перешейке.

Зимой мы редко, лишь для- поддержания навыка, практиковались на учебных приборах в управлении огнем по кораблям. Теперь и я, и командиры башен устраивали такие тренировки ежедневно. Вновь прорабатывались способы стрельбы по наблюдаемым береговым целям. [151]

А сами цели на северном берегу стали объектом тщательнейшего изучения.

Первый, разведывательный, выход подводной лодки из Ленинграда был совершен ночью 25 мая. Для противника он, видимо, оказался неожиданным, и его действия носили довольно беспорядочный характер. Не отличались особой организованностью и наши контрмеры. И командование тут же извлекло из этого уроки. Полковник Румянцев вновь собрал командиров батарей. На этот раз он познакомил нас с новым, более совершенным порядком оповещения о проходе кораблей.

— Теперь, — сказал он, — каждый комбат станет получать сообщение, в котором будет указываться состав конвоя, время его выхода, курс и скорость. Вам надлежит рассчитать время входа кораблей в зону огня противника и к этому моменту быть готовыми к стрельбе по целям в своем секторе. У сигнальщиков, ведущих наблюдение в морском направлении, функции будут расчленены. Одни из них должны следить за северным побережьем и за появлением в море неприятельских кораблей. Другим вменяется в обязанность наблюдать только за своими кораблями. Ночи сейчас белые, но если появится туман или дымка, за уточнением места наших кораблей обращайтесь на теплопеленгаторные станции.

Вечером 2 июня на батарею поступило оповещение о том, что ночью на боевое задание пройдут подводные лодки, сопровождаемые малыми охотниками. В нем содержались все данные, о которых говорил Румянцев. Я тут же взялся за необходимые вычисления. Вскоре последовал вызов к командиру форта. Он прочел нам боевой приказ на обеспечение перехода подводников и еще раз напомнил о самой сути предстоящей задачи:

— Главное — не дать противнику перейти на поражение!

И вот глаза мои сливаются с окулярами визира боевой рубки. До появления кораблей в зоне вражеского огня остается десять минут. Башни — в полной готовности. Снаряды покоятся в зарядниках, в подбашенных отделениях.

Визир развернут на восток. Но в жидком сумраке белой ночи пока ничего не видно, кроме серой ряби воды, вспыхивающей серебром под лезвиями прожекторов, — противник тоже ждет наши корабли и высвечивает Красногорский [152] рейд, чтобы успеть открыть огонь на предельной дальности.

Разворачиваясь вместе с пухлым кожаным сиденьем, навожу визир на черную кромку северного берега.! Там, кроме ярких голубоватых точек, из которых берут начало прожекторные лучи, — никаких признаков жизни.

В наушниках раздается голос сигнальщика Карпова:

— Два катера МО, пеленг сорок шесть, дистанция; семьдесят пять кабельтовых, следуют курсом триста десять! — И немного погодя: — Подводная лодка, пеленг шестьдесят пять, дистанция шестьдесят восемь кабельтовых, идет курсом двести семьдесят!

Быстро развернув визир, всматриваюсь и вижу, наконёц, катера, идущие строем уступа, а потом и подводные лодки. Они пробираются южным фарватером, прижимаясь поближе к своему берегу, под прикрытие батарей. Снова начинаю просматривать северный берег. И как раз вовремя! Там мелькает вспышка батарейного залпа. Через пару секунд впереди по курсу катеров вырастают белые столбы всплесков. И тут же за кормой у них возникают серые шлейфы — начинается постановка дымовых завес, прикрывающих лодки. А те строем кильватера, как ни в чем не бывало, продолжают следовать прежним курсом на запад.

Вновь вспышки на противоположном берегу. Теперь их уже много. Всплески поднимаются по курсу подводных лодок. Опять вспышки. Снаряды ложатся перелетом. Но вот с командного пункта, от Пономарева, поступают обработанные данные наблюдательных постов. Теперь ясно, по каким целям бить нашей батарее. Даю на орудия прицел и целик.

Неприятельский берег полыхает вспышками.

— Башни зарядить! Поставить на залп...

Султаны воды вздымаются около лодок недолетом. Пристрелялись, гады. Но перейти на поражение вам не удастся!

— Залп!

Вздрагивает бетонный массив и рубка вместе с ним. Почти одновременно с нами начинают стрельбу 312-я и 211-я батареи. Теперь уже на том берегу возникают красноватые искры — разрывы наших снарядов, Один, другой... третий... пятый... И уже не появляются характерные [153] вспышки неприятельских залпов. Вода около кораблей больше не вспучивается всплесками. Растерянно мечутся по рейду прожектора. Вонзаются в стену леса перед фортом, и тогда кажется, что противнику виден каждый попавший в луч боец.

Стрельбу мы окончили, и я смотрю в визир, как уменьшаются в размерах корабли, как все дальше и дальше уходят они на запад. Вот они уже и вне досягаемости вражеского огня. И тут оживает несколько батарей на том берегу. Но что это? Они стреляют в сторону форта. Вот уж курам на смех! Снаряды рвутся с большими недолетами. Кишка тонка стрелять на такую дальность. Да если б и достали, то мы получили бы лишь несколько выщербин в бетонном массиве. Поистине слепа бессильная злоба. Мы не удостаиваем врага ответом.

А корабли совсем скрываются из глаз. И наши мысли с ними. Для нас бой окончен. Мы сделали свое дело. А для подводников это лишь прелюдия к еще более грозным, смертельно опасным испытаниям, из которых, может быть, не все возвратятся домой. У них бой — впереди.

С 3 июня и вплоть до самой поздней осени обеспечение переходов подводных лодок стало для нас такой же главной и часто выполняемой задачей, как подавленно батарей, обстреливающих Ленинград, и уничтожение наиболее важных фронтовых целей. Нам не приходилось встречаться с подводниками, но некоторые лодки мы запоминали. Они становились как бы нашими старыми знакомыми. Мы интересовались их боевыми успехами, знали все, что писалось или говорилось о них. И конечно, с нетерпением ждали их возвращения из похода.

Такой лодкой для нас стала, например, «Щ-406», которой командовал Евгений Яковлевич Осипов. Первый раз мы обеспечивали ее выход 14 июня. Когда спустя пятьдесят суток она вернулась, стало известно, что, действуя в трудных условиях, она потопила четыре вражеских транспорта общим водоизмещением около 30 тысяч тонн. С теплым чувством проводили мы 406-ю во второй боевой поход 20 октября. А через несколько дней после этого радио сообщило о награждении славной «щуки» орденом Красного Знамени и о присвоении ее командиру [154] капитану 3 ранга Осипову звания Героя Советского Союза.

Возвращалась «Щ-406» 9 ноября. И нам казалось, что идет она в надводном положении с каким-то особым спокойствием, с гордым чувством уверенности в том, что береговые артиллеристы не позволят упасть на нее ни одному неприятельскому снаряду...

К тому времени белые ночи давно уступили место ночам «черным», обычным. А поскольку переходы лодок совершались только в ночное время, противник, не имевший такой редкой еще новинки, как радиолокация, мог рассчитывать лишь на свои прожектора. Без них он был слеп. Поэтому наша задача стала сводиться не столько к подавлению самих батарей, сколько к выводу из строя прожекторов. Стоило погасить их, и противник даже не пытался открывать огонь. А мы с этим делом научились справляться совсем неплохо.

Тогда враг изменил тактику. Он сделал прожектора кочующими. А его артиллеристы стали заранее пристреливать рубежи на фарватере, чтобы с подходом к ним наших кораблей сразу переходить на поражение. Но мы и тут не остались в долгу. Посты сопряженного наблюдения, несмотря на то что дальность до некоторых батарей достигала 20 километров, ма.стерски брали засечки. Поэтому координаты неприятельских огневых позиций у нас были определены с большой точностью. А это позволяло обрушивать на врага упреждающие залпы до того, как он сам начинал стрельбу. Гасить же кочующие прожектора мы научились так же метко, как и стационарные.

Результат нашей боевой работы был таков: на Красногорском рейде ни один наш корабль не был не только потоплен, но и поврежден. И мы, узнавая о победах подводников, не без гордости думали, что в это вложена какая-то доля и нашего труда.

В июне 311-я батарея была объявлена снайперской. Успех этот был тем более примечателен для нас, что представления к снайперскому званию делались поорудийно. И прежде чем орудие или батарея попадали в приказ коменданта сектора, рассмотрение всех качеств претендентов велось скрупулезно и придирчиво. Не могло [155] быть и речи о том, чтобы какой-то недостаток остался без внимания. Достаточно сказать, что на одной из самых боевых и результативных батарей — на 211-й — снайперским было объявлено лишь одно, третье, орудие.

В одном приказе с нами снайперскими объявлялись 341-я и 342-я береговые батареи, а также 102-миллиметровые батареи бронепоездов «Балтиец» и «За Родину».

По случаю торжественного события у нас был митинг. Комиссар Кирпичев, обращаясь к бойцам, сказал:

—- Снайперское звание для нас не самоцель. Боролись мы за него не ради тщеславия, а чтобы наш вклад в дело победы был весомее. Мы доказали, что можем работать по самому высокому классу. И не будет нам никакого оправдания, если этот класс мы снизим, если все последующие огневые задачи не будем решать на снайперском уровне.

В резолюции, принятой на митинге, мы заверяли командование флота, что будем и впредь совершенствовать свое боевое мастерство, что варварские обстрелы города Ленина будут получать сокрушительный отпор, что точность и неотразимость наших ударов по врагу будет непрестанно нарастать.

Через день мы подтвердили верность своему слову. Батарея получила приказ открыть огонь по неплановой цели. Через пять с четвертью минут грянул первый залп. Для не находящейся на дежурстве батареи это было существенным превышением установленного норматива. Точная корректировка позволила быстро перейти на поражение, и, как сообщили наблюдательные посты, вражеский узел обороны был начисто разгромлен.

После отбоя тревоги началось, как обычно, банение стволов. Краснофлотцы, уже узнавшие об успешных результатах стрельбы, с воодушевлением выполняли эту надоедливо-долгую, тяжелую работу.

Да, банить двенадцатидюймовые пушки, — это не то что шестидюймовки! Без техники здесь не обойтись. Сначала на деревянную вьюшку наматывалась ветошь. К вьюшке крепился стальной трос. Он протягивался через канал ствола и брался на барабан электролебедки. В электрическую вьюшка тянулась сквозь ствол. Ветошь с нее снималась, заменялась свежей и смазывалась пушечным салом. Этот процесс повторялся несколько раз, пока пропущенная через ствол ветошь не оставалась чистой. [156]

После этого в ствол наливалась горячая вода с раствором щелочи, 15 бойцов брали длинную штангу с круглой щеткой на конце. Начиналось собственно банение — теперь уже труд ручной, физический. Щетку гоняли по каналу ствола взад-вперед, меняя воду до тех пор, пока она не становилась прозрачной. Затем снова возвращались к лебедке и вьюшке, протирая ствол насухо, до зеркального блеска. Затем в ход шла мягкая щетка, смоченная в жидкой пушечной смазке. Канал покрывался блестящим тонким слоем, предохранявшим его от ржавчины.

И такая операция, последовательно и неуклонно, проделывалась четырежды — с каждым из стволов.

Погода в этот раз была тихая, безветренная, припекало летнее солнышко, и я разрешил бойцам раздеться по пояс. Стоя на бетоне массива, я наблюдал, как они орудуют длиннющей штангой, весело выкрикивая в такт:

— Туда-сюда... Вперед-назад... Вашим-нашим... Гансу-фрицу...

Вдруг все покрыл чей-то голос:

— Самолеты!

Глянув вверх, я увидел три бомбардировщика, вынырнувшие с солнечной стороны из-за облаков. Они уже переходили в пикирование, целя в нашу и 312-ю батареи. Ничего не оставалось, как крикнуть:

— Воздушная тревога!

Бросив работу, все кинулись за башни, чтобы найти прикрытие от осколков за их броней. От самолетов отделилось по бомбе. В этот момент заработали зенитные пулеметы и пушки. Но они опоздали: бомбардировщики уже вышли из пике и уносились в сторону залива. А бомбы приближались к земле с нарастающим воем. Теперь было видно, что упадут они с недолетом, в лесу, перед массивом. И действительно, среди деревьев поднялись вверх три черных фонтана, взметнув вверх осколки и щепки., Слабое дыхание взрывной волны докатилось до нас.

Как по команде, моряки живо спустились с массива и устремились в лес, к месту падения бомб.

— Посмотрим, товарищ комбат, — предложил старшина Чуев, увлекая меня за собой.

Мы подошли к дымящимся воронкам, где уже толпились наши батарейцы. Шел оживленный обмен мнениями: -

— А что, если бы не промазали фрицы, залепили в массив или в башню? [157]

— Скучно нам бы пришлось.

— Нам-то да. А башне? Выдержала бы?

Судя по воронкам, бомбы были двухсотпятидесятикилограммовые. Для башен они не могли представить угрозы. И я внес ясность в спор:

— Не шумите, товарищи! Для наших башен не страшны бомбы и потяжелее.

— А если прямое попадание в ствол?

— Такое попадание было б чистой случайностью. Как разрыв своего снаряда в стволе. Такая точность — за пределом прицельного бомбометания. Думаете, почему немцы почти не бомбят форт? Потому что понимают, что потерь им не избежать, а разрушить батареи все равно не удастся.

— А эти чего ж прилетели?

— Отогнали их от Кронштадта, вот они и завернули сюда, чтобы не возвращаться домой с бомбами. Понадеялись на «авось». А зенитчики наши прошляпили. Вот и вам урок: о бдительности забывать нельзя. А теперь продолжить работу!

Моряки вернулись к пушкам. Снова зазвучало: «Туда-сюда...»

Сколько еще месяцев предстояло нам прожить в каждодневном боевом напряжении?..

ЭХО СЕВАСТОПОЛЯ

В конце июня мы настороженно вслушивались в сводки Совинформбюро, сообщавшие об ожесточенных боях в Севастополе. Все чаще в радиопередачах и газетах встречались знакомые фамилии береговых артиллеристов и морских пехотинцев, сражавшихся на Черноморском флоте. И как ни оптимистичен был тон, в котором рассказывалось об их боевых делах, о подвигах и героизме севастопольцев, мы понимали: положение там отчаянное.

Конечно, никому не хотелось верить в неизбежность трагического конца. Для большинства из нас, командиров береговой обороны, Севастополь был не отвлеченным географическим и историческим понятием. Одни, как я и многие мок товарищи, учились там, другие служили на береговых батареях. И никто не расстался с великолепным городом, не сохранив в сердце любви к нему. Не было недостатка и в тех, кто породнился с Севастополем [158] в буквальном смысле слова. Я, например, не мог без острой тревоги подумать о родителях жены, не покинувших города.

В общем, все, что касалось главной базы Черноморского флота, затрагивало нас самым живейшим образом. И сама по себе напрашивалась успокоительная мысль: столько месяцев держались наши, устоят и во время нынешнего штурма. Ведь выдержал же Ленинград ужасную зиму, а сейчас и вовсе не найдется силы, которая могла б его сломить. Впрочем, голос разума отрицал такую аналогию. Слишком уж различно было положение у нас и в Крыму. Мы хорошо знали географию самого Севастополя, его пригородов и стационарных оборонительных сооружений. Упоминавшиеся названия свидетельствовали, что бои идут уже в городских кварталах. А раз так, то, увы, чудес на свете не бывает.

И вот 3 июля все мы собрались на митинг по неожиданному поводу: в этот день было обнародовано решение Верховного Главнокомандования об оставлении Севастополя. Да, митинг посвящался не победе, не взятию города, а его падению. Это было необычно, как необычной была и вся 250-дневная Севастопольская эпопея.

«Севастополь пал, но пал с такой славою, что каждый русский, в особенности каждый моряк, должен гордиться таким падением, которое стоит блестящих побед». Эти слова декабриста Михаила Бестужева, относящиеся к первой обороне черноморской твердыни, не случайно были вспомянуты на митинге. Их всецело можно было отнести и. к нынешним дням. Конечно, вторая оборона отличалась от первой масштабами, боевыми средствами и сроками борьбы. Тем большие испытания выпали на долю защитников города, тем выше требования предъявлялись к их духовной стойкости.

Нынешняя мировая война уже знала пример взятия мощной морской крепости с суши. В ночь на 31 января 1942 года японские войска, пройдя с боями по Малаккскому полуострову, начали осаду Сингапура — этого оплота Британской империи в Юго-Восточной Азии и на Южных морях. Английская крепость располагала пятнадцатидюймовой и девятидюймовой артиллерией береговой обороны, крупным гарнизоном, аэродромами. Но уже вечером 8 февраля японцы форсировали пролив, отделявший Сингапур от материка, и к утру прочно закрепились на двадцатишестимильном [159] острове, где размещалась крепость. 15 февраля английское командование согласилось на безоговорочную капитуляцию. На следующий день первые японские части вступили в город.

Две недели потребовалось японцам, чтобы сломить британский гарнизон Сингапура. Восемь месяцев держался Севастополь, где матросы, солдаты и жители города составляли единое войско. Духовному сплочению этого войска служили советский патриотизм, социалистическая идеология, общность в отношении к войне: не отдавая без боя ни одного клочка земли, севастопольцы знали, что тем самым они приближают победу Родины. Это и составляло фундамент их неслыханной стойкости.

Все это было нам близко, понятно, легко представимо. И, выступая на митинге, бойцы и командиры от души давали клятву бить врага по-севастопольски. Чувство горечи отступало перед боевым воодушевлением, перерастало в потребность отомстить врагу. Я чувствовал, как наливаются тяжестью у меня кулаки, как нарастает желание услышать сигнал тревоги, и, заняв место за визиром, с холодной точностью обрушить на головы фашистов полутонные снаряды...

Не помню, две или три недели прошло с того дня. На батарее заканчивался очередной осмотр и проворачивание механизмов, когда вдруг появился рассыльный из штаба дивизиона. К полудню всем свободным от службы предлагалось собраться в большом клубе на внеочередное занятие по командирской подготовке.

В назначенный час мы заняли первые ряды в зрительном зале. На сцене, за столиком, покрытым красной материей, сели полковник Румянцев, батальонный комиссар Гош и какой-то неизвестный нам майор береговой службы. На деревянной стойке, возвышавшейся чуть поодаль, висела крупная схема Севастопольской военно-морской базы и ее стационарных батарей.

Владимир Тимофеевич поднялся и представил нам майора. Он оказался штабным командиром Черноморского флота, участником Севастопольской обороны, только что переведенным к нам, на Балтику.

— Товарищ расскажет об особенностях в использовании береговой артиллерии на сухопутном направлении во время боев за героический Севастополь, — закончил Румянцев. — Прошу вас! [160]

Майор взял указку и вышел к схеме.

Пожалуй, наиболее интересным для меня было все что касалось 30-й и 35-й башенных батарей, однотипных с нашей 311-й. К моим юношеским воспоминаниям о них прибавлялся нынешний опыт — это помогало в деталях представить перипетии жесточайшей борьбы, о которые скупо говорил майор. Я имел меру для сравнения и все время проводил мысленные параллели: «А как бы мы поступили в таком случ:ае? Справились бы? Выдержали бы?»

Что такое замена двенадцатидюймового ствола без помощи подъемного крана, я знал не по книгам. У эту работу выполнили в рекордный срок — за 18 суток.! Севастопольцы с 30-й батарей сменили все четыре изношенных ствола за 16 суток. И это — в полутора километрax от переднего края, когда по каждому, кто появлялся днем на поверхности земли, немцы немедленно открывали огонь! По ночам же противник вел периодический обстрел батареи.

От пленных стало известно, что пока шла смена стволов, германское командование решило, что форт «Максим Горький» (под таким названием немцы числили 30-ю батарею, хотя у нас она этого имени никогда не носила) разбит. И когда двенадцатидюймовые орудия заговорили вновь, враг посчитал, что рядом с разбитой наши построили новую крупнокалиберную батарею.

7 июня Начался третий штурм Севастополя. К этом, времени враг на подступах к городу сосредоточил большие силы. В частности, была подтянута артиллерия особой мощности — от 305- до 420-миллиметрового калибра, батарея 615-миллиметровых мортир и 800-миллиметровая свэрхпушка по имени «Дора». Немцы имели двойное превосходство в численности войск и абсолютное превосходство в танках и авиации.

С самого начала наступления, развернувшегося по всему фронту, 30-я батарея включилась в напряженнейшую боевую работу. Ей пришлось отражать свирепый натиск врага и одновременно оказывать огневую поддержку нашим войскам. Заявки от армейского командования следовали одна за другой, артиллеристам давали все новые и новые цели. Они били по подходящим к фронту резервам и по вражеским батареям, по танкам и даже прямой наводкой по пехоте. И удары эти были точны, [161] сокрушительны: навсегда замолчало несколько осадных я полевых батарей, были уничтожены десятки танков.

Враг всеми силами стремился заставить батарею замолчать. Волнами шли бомбардировщики. Бывали дни, когда на нее обрушивались сотни бомб и тяжелых снарядов. Но тщетно! Батарея жила и громила фашистов. Тогда они подтянули знаменитую «Дору» с ее шеститонными снарядами. Но и «Дора» не смогла подавить батарею.

Все-таки к 17 июня неприятелю удалось вывести из строя одну башню. И, что было еще хуже, батарея оказалась отрезанной от Севастополя. Но и после этого она не прекратила борьбы. В этот же день противник начал штурм огневой позиции, в котором приняла участие почти целая дивизия. За сутки фашисты выпустили почти две тысячи снарядов и мин.

У наших артиллеристов кончились боеприпасы. Уцелевшая башня стреляла учебными болванками. Батарея продолжала бороться.

Через сутки противник ворвался на огневую позицию. Около 400 краснофлотцев и красноармейцев укрылось под землей, в бетонном массиве. На все предложения сдаться артиллеристы отвечали ружейным огнем. Тогда немцы завалили землей вентиляционные трубы. Через некоторые из них они заливали горючую жидкость из огнеметов, пускали ядовитые дымы, кидали взрывчатку.

Только 25 июня ценой больших потерь гитлеровцам удалось ворваться в массив. Но и на этом не была закончена борьба. В первых числах июля небольшая группа уцелевших бойцов сумела вырваться из окружения и пробиться в горы. Командир героической батареи капитан Г. А. Александер был схвачен немцами и погиб.

— Не берусь давать своих оценок, — сказал майор, — но в гитлеровской печати появилось высказывание, что наличие форта «Максим Горький» на Северной стороне на полгода задержали войска фюрера под Севастополем.

Героической и славной была и судьба 35-й батареи, находившейся к юго-западу от Севастополя, на мысе Херсонес. Ее удары были так же метки и губительны для врага, как и залпы 30-й. После того как противник оказался в городе, эта батарея оставалась последним наиболее устойчивым узлом сопротивления на Херсонесе. В ночь на 30 июня сюда перешло командование Севастопольского [162] оборонительного района. Три последних дня батарея отбивала многочисленные атаки гитлеровцев, прикрывая эвакуацию севастопольцев. До последнего управлял огнем и руководил непосредственной обороной позиции комбат капитан А. Я. Лещенко. 2 июля, расстреляв весь боезапас, в том числе и учебные болванки, моряки взорвали батарею.

Докладчик сказал немало добрых слов и о бронепоезде «Железняков», которым командовал воспитанник нашего училища капитан Г. А. Саакян. Ветераны Красной Горки помнили заместителя командира бронепоезда капитана Л. П. Головина. Еще в 1928 году прибыл он по путевке комсомола на нашу 311-ю батарею. Потом окончил училище, командовал батареей в Ижорском укрепленном районе, отличился в боях на Карельском перешейке в 1939 году. И вот теперь его имя оказалось среди славных имен защитников Севастополя.

А сколько чувств всколыхнуло упоминание майора о 14-й береговой батарее! С ней самым тесным образом была связана наша курсантская пора.

Эта шестидюймовая батарея стояла около Стрелецкой бухты, и от города к ней можно было добраться трамваем. Она была закреплена за училищем — там мы проводили курсантскую практику, осваивали навыки работы комендорами и номерными, упражнялись в управлении огнем по морским целям.

Помню, как в 1935 году, впервые в жизни, я заступил там в караул. Начальником караула был назначен старшина нашего курса Гриша Халиф. Гордый своими ответственными обязанностями, он выглядел немножко важным и строгим. И кто-то, получив от него замечание за пустяковую оплошность, в сердцах и по малой еще политической сознательности буркнул: «Ему бы все в солдатики играть. Посмотрел бы я на этого героя во время войны!» Конечно же, тот обиженный скептик не мог себе представить, что спустя семь лет на огневой позиции 14-й батареи завяжется яростная рукопашная схватка с гитлеровцами и героев-моряков возглавит командир батареи старший лейтенант Г. И. Халиф!

Артиллеристы 14-й только в последние дни обороны подавили несколько неприятельских батарей на Северной стороне, уничтожили шлюпочный десант, пытавшийся переправиться через бухту на южный берег, громили пехоту [163] в районе Учкуевских пляжей. Враг выпускал по батарее 400 — 500 снарядов в день, на нее производили налеты одновременно до 40 самолетов. Бойцы несли большие потери — ведь батарея не имела такой надежной броневой и бетонной защиты, как башенные установки. Но огня она не прекращала. За 270 боевых стрельб она выпустила по артиллерии, танкам и пехоте противника более пяти тысяч снарядов.

Утром 1 июля орудия дали последние залпы. Снаряды кончились. После этого батарейцы подорвали пушки. Командир и комиссар с краснофлотцами оставались на огневой позиции до конца, отражая гранатами и винтовками вражеские атаки. В самый критический момент командир пытался вызвать на себя огонь 35-й батареи. Но огня не последовало: на 35-й тоже кончились боеприпасы.

Командир батареи Г. Халиф и комиссар Г. Коломейцев с группой бойцов геройски погибли в рукопашной схватке...

Когда докладчик закончил свой рассказ, в зале несколько секунд стояла мертвая тишина, а потом грянули дружные аплодисменты. Так необычно реагировали слушатели на выступление майора, сделанное в порядке командирской подготовки. Сам коллективный подвиг черноморцев, необычайный взлет человеческого духа отодвинул на второй план военно-техническую сторону дела — организацию, тактику, способы боевого применения оружия. Мы аплодировали севастопольцам, чей героизм вновь предстал перед нами в полный рост, и их представителю. Воспитательная роль занятия оказалась сильнее его учебной цели. И об этом никто не жалел.

И еще один отзвук падения Севастополя ощутили мы здесь, под Ленинградом. Немцы начали переводить сюда тяжелую осадную артиллерию. Под Гатчиной появились 240-миллиметровые пушки на железнодорожных транспортерах, которые обладали дальностью стрельбы свыше 40 километров. Переехала к нам и знаменитая «Дора», тоже перемещавшаяся по железнодорожному полотну. Лафет этой громадины был с трехэтажный дом, а длина ствола составляла 30 метров. Снаряд же, как уже упоминалось, весил 6 тонн. Но дебют «Доры» под Ленинградом не состоялся. Пока это чудовище монтировали после

[164 [дальней перевозки, наши разведчики сумели обнаружить опасную цель и точно определить ее координаты. Последовал меткий артиллерийский удар, после которого собрать «Дору» и заставить ее стрелять противник не смог.

...А из дому в ту пору шли грустные вести. Жена писала, что отец ее, оставшийся в оккупированном Севастополе, расстрелян фашистами. Мать сообщала, что под, Смоленском был сбит бомбардировщик, на котором летал мой брат Александр. Саша погиб. От среднего брата, Гани, не было писем. А младший брат, Василий, тяжело ранен и находится в госпитале. «Ты, сынок, теперь единственный, — писала она,— кто сможет отомстить за нас иродам. Бей их нещадно и береги себя...»

«Мины выбросить и забыть!..»

С середины лета жизнь на форту стала лучше. И не только потому, что в тепле легче было переносить голод, который так и не могла до конца победить ладожская Дорога жизни. Мы начали получать урожаи с огородов. Забота о них легла на девушек из хозяйственного взвода. Рачительными и умелыми овощеводами стали младший сержант Саша Тимофеева, краснофлотцы Валя Чипуштанова, Саша Сорокина, Надя Коняшкина, Валя Перфильева и Маша Булаева. Эти комсомолки серьезно осваивали новое для себя дело: достали, какую можно было, литературу по огородничеству, советовались с немногочисленными окрестными крестьянами, с бойцами, имевшими агрономическое образование ( были на форту и такие). Результаты их труда не замедлили сказаться на нашем рационе.

Еще раньше был организован сбор щавеля. А там пошли ягоды и грибы, для сбора которых были созданы специальные бригады. К столу стала появляться и свежая рыба, добытая нашими добровольными рыболовными командами. Легче стало разнообразить меню нашим изобретательным поварам — Моте Репкиной, Тане Беляевой и Доре Санчуровой, трудившимся под руководством кока-инструктора сержанта А. Я. Припачкина.

Словом, жизнь наступила более сытая, и это подняло настроение, прибавило людям бодрости. Теперь наш бережливый [165] хозяйственник капитан Д. Е. Москаленко не бросал жалобных взглядов на командира форта, когда видел у него в салоне какого-нибудь нежданного гостя. Дело в том, что, как и на кораблях, на форту свято соблюдался традиционный закон флотского гостеприимства. Если гость случался во время обеда или ужина, не пригласить его к столу было немыслимо. И столь же немыслимым казался вопрос к нему насчет продовольственного аттестата. Выкраивать же на комсоставском камбузе порцию для гостя, а часто и не для одного, так, чтобы это не очень отражалось на блокадной норме красногорских командиров, было необычайно трудно.

Теперь эта проблема отпала, хотя число посетителей не уменьшилось. Например, у нас в дивизионе по прямой служебной необходимости постоянно появлялись представители командования Ижорского сектора и Приморской оперативной группы. На пятачок часто прибывали инспектирующие, проверяющие или знакомящиеся с положением дел командиры из Кронштадтской крепости, штаба флота и штаба фронта. Нередко это были люди в больших чинах. И если до этого им не случалось повидать береговую башенную батарею, они не могли не удовлетворить своего любопытства, не побывав на форту. Ведь о Красной Горке были наслышаны в разных родах войск. О ее технике, о боевых возможностях ее главного калибра порой ходили легенды.

Гостя обычно прежде всего вели на нашу флагманскую батарею. После осмотра башен ему предлагали ознакомиться с «начинкой» блока и в заключение приглашали на КП командира дивизиона. И часто на человека, даже хорошо знакомого с полевой артиллерией, действительность производила большее впечатление, чем любая из слышанных им легенд. Впечатляли сами орудия и башни, где к снарядам и зарядам не прикасалась человеческая рука, и глубина погребов, и толщина бетонных перекрытий, и, конечно же, центральный пост с его совершенной системой управления огнем. Окончательно добивал командный пункт комдива. Здесь поражала точность и обстоятельность обстановку нанесенной на картах и планшетах и дававшей наглядное представление о пространственном диапазоне, в котором вела боевые действия наша крепость. При чем все это в сочетании с первоклассным комфортом. [166]

Когда Владимир Тимофеевич Румянцев хотел произвести на гостя особое впечатление, он приглашал его в салон, а тем временем на флагманской батарее будто невзначай начиналось учение. И здесь, сидя в пухлом кожаном кресле за чашкой морковного чая и ведя деловую беседу, можно было незримо следить за ходом «немой» стрельбы: динамики громкоговорящей связи четко доносили боевые команды, доклады и даже клацание орудийной стали. К этим невинным спектаклям Владимир Тимофеевич прибегал, если от гостя можно было добиться важного для нужд форта решения: например, о выделении сверхлимитных радиоламп или о том, чтобы не забирали от нас нужного человека. Тут его поддерживала сама обстановка, как бы говоря: «Смотрите, какая у нас сложная и совершенная техника! Для того чтобы она действовала на всю мощь, нельзя скупиться ни на снабжение, ни на людей».

Одним словом, на «экскурсантов» форт производил неотразимое впечатление. Те же, кто приходил на Красную Горку действительно по делу, не ахали и не умилялись: они либо знали башенную артиллерию, либо достаточно полно представляли себе ее устройство.

В конце августа на Красной Горке побывал командующий ленинградским фронтом Леонид Александрович Говоров. Ознакомился он и с нашей батареей. Побывал в первой башне и на командном пункте. Человек высокой и разносторонней артиллерийской культуры, он с ходу схватывал особенности нашей техники, тонко подмечал еще не использованные в нашей боевой работе возможности. Прибыл-то он к нам для проверки, а не для расширения собственного кругозора. И его советы и указания отличались предметным, деловым характером, пониманием специфики боевого применения береговой артиллерии.

Кстати сказать, далеко не все армейские командиры и артиллерийские начальники, особенно среднего звена, понимали эту специфику. В начале обороны Ленинграда часть береговых железнодорожных батарей была включена в состав войск фронта. Армейские командиры обрадовались пополнению. Но использовали батареи подчас неправильно как с тактической, так и с технической точки зрения. Армейцев увлекала возможность нанести противнику удар помощнее, почувствительнее, так сказать, [167] с избытком. При этом не учитывалось, что морские пушки выдерживают меньшее количество выстрелов, чем полевые, и что их снаряды предназначены не для всяких целей. В общем, применяли их там, где и дистанции, и объекты ударов позволяли с успехом использовать обычную полевую артиллерию. Кончилось это тем, что все железнодорожные батареи были снова переданы флоту.

Генерал-лейтенант Говоров хорошо разбирался в том, что береговая артиллерия может и что ей противопоказано. На форт он прибыл, как мне показалось, главным образом в связи с задачами контрбатарейной борьбы. Немцы продолжали разрушать Ленинград огнем дальнобойных орудий. Подавлять их батареи, расположенные в глубине обороны, сейчас фактически могла лишь флотская — береговая и корабельная — артиллерия.

Собрав нас, командующий фронтом рассказал, что за прошедшие летние месяцы флот заметно преуспел в контрбатарейной борьбе. Стала более развитой сеть артиллерийской разведки, огонь по неприятельским батареям ведется более активными методами, открывается в короткие сроки. И результаты этого налицо. В августе количество обстрелов города резко сократилось. Но не следует обольщаться. Обстрелы Ленинграда — это не просто террор, не только гнусная попытка фашистов подорвать боевой дух героических ленинградцев и вынудить их к капитуляции. Мы располагаем сведениями, что Гитлер приказал полностью разрушить город Ленина, сровнять его с землей. И как бы ни был преступен и дик этот бандитский приказ, исполнители в лице немецких генералов будут продолжать выполнять его...

Честно говоря, тогда еще трудно было представить себе, что существует такой приказ, что тут нет никакого преувеличения. И не потому, что у нас были сомнения относительно нравственного облика фашистского главаря. Просто это казалось слишком бессмысленным. Но после войны стал известен приказ начальника германского военно-морского штаба от 29 октября 1941 года: «Фюрер решил стереть с лица земли Санкт-Петербург. Существование этого большого города не будет представлять дальнейшего интереса после уничтожения советской России... Предлагается подойти близко к городу и уничтожить его как с помощью артиллерийских обстрелов из орудий различного [168] калибра, так и с помощью длительных воздушных атак...»

— Затишье надо считать временным, — продолжал командующий. — Немцы перебросили на наш фронт осадную артиллерию из-под Севастополя и артиллерию особой мощности из Европы. Сейчас они, видимо, перестраиваются, ищут лучшие организационные и тактические приемы обстрела города. И надо быть готовыми к любым сюрпризам с их стороны. Тактику контрбатарейной борьбы следует совершенствовать, делать ее еще более активной. Мы видим свою задачу в том, чтобы упреждать противника в открытии огня, воздействовать на него не только артиллерией, но и авиацией. Но это — дело будущего. А сейчас, сегодня, вам надо улучшить разведку вражеских батарей, точнее определять их координаты. Есть у вас возможности и для более точной подготовки исходных данных для первого выстрела, и корректировать огонь вы могли бы лучше...

После этого Леонид Александрович перешел к профессиональным подробностям. Мы слушали его и удивлялись: как много успел он увидеть за время короткого посещения форта. Задачи, которые он ставил перед нами, были трудны, но вполне реальны. И генерал вселил в нас уверенность, что они нам по плечу. Приезд его мы потом вспоминали не раз.

Еще большим событием в нашей жизни было посещение форта секретарем ЦК партии и членом Военного совета Ленинградского фронта Андреем Александровичем Ждановым. Авторитет Андрея Александровича в Ленинграде, в войсках и на флоте был необычайно высок. Видный партийный деятель, он играл первостепенную роль в руководстве обороной города.

Узнав в один из сентябрьских дней о том, что ожидается посещение Ждановым Красной Горки, мы оглядели все вокруг критическим глазом: все ли у нас в порядке, произведет ли наш дивизион хорошее впечатление, на уважаемого гостя? Ударить в грязь лицом не хотелось.

Впрочем, наведением «марафета» мы не занимались. К этому не побуждала ни боевая обстановка, ни чувство собственного достоинства людей, уверенных в том, что самое главное и нужное дело они делают правильно. [169]

Андрей Александрович прибыл в сопровождении члена Военного совета Краснознаменного Балтийского флота Н. К. Смирнова и члена Военного совета Приморской оперативной группы В. П. Мжаванадзе. Они обошли все службы и батареи дивизиона. У нас, на флагманской, задержались, пожалуй, дольше всего. Да это и понятно: подробный осмотр нашей батареи требовал больше времени. А гости побывали везде: и в башнях, и на команд-ном пункте, и в центральном посту, и в погребах.

В погребе Андреи Александрович вдруг остановился.

— А это что? — указал он на тускло поблескивавший черный шар якорной мины.

— Морская мина типа КБ-три, товарищ Жданов, — доложил я.

— Вижу, что мина. Но зачем она здесь? Разве береговым артиллеристам приходится пользоваться минным оружием?

— Нет, товарищ Жданов. Мины здесь и в других местах были поставлены на случай, если возникнет угроза захвата форта противником. Они здесь с прошлого года стоят.

— Вы что же, командир батареи, собираетесь сдавать форт и подрывать батарею?

— Что вы, товарищ Жданов, у нас и в мыслях этого нет, — возразил я ему. — Будь моя воля, давно бы их выкинул.

Но Андрей Александрович не успокаивался:

— Нет, вы слышите, товарищ Смирнов! — воскликнул он. — Мы собираемся наступать, а они... Да на что же это похоже? А еще моряки, балтийцы!

Потом он снова обратился ко мне:

— Вот что, товарищ старший лейтенант. Приказываю мины выбросить и забыть, для чего они предназначались.

После осмотра боевых помещений гости направились в ленинскую комнату — с наступлением тепла, когда солнце прогрело бетон, она вновь стала у нас использоваться по назначению. Там уже собрались все батарейцы. Андрей Александрович не торопился сесть за стол, поставленный перед рядами стульев. Он как-то сразу оказался среди бойцов. Было видно, что в их кругу он чувствует себя свободно и привычно.

— Как у вас с питанием, товарищи? — задал Жданов вопрос, традиционный для каждого начальника, начинающего разговор с бойцами. Наши артиллеристы никогда не теряли чувства юмора: [170]

— Питание хорошее, товарищ Жданов, можно сказать, избыточное. Когда добавку дают, даже хлеб остается. А его, конечно, мы тоже съедаем.

— Картошка своя идет, капуста. Если щей мало — всегда кипятком разбавить можно. У нас подсобное хозяйство — красота!

— Слышал про ваше хозяйство, — улыбаясь сказал Жданов. — Хорошо, что у вас заботливые командиры.. Огороды в блокаде — большое подспорье. Мы среди ленинградцев очень поощряли огородничество. Это намного облегчило положение населения с питанием. Недалек день, товарищи, когда Ленинград и войска получат все в необходимом количестве с Большой земли. Но и тогда нам еще придется жить экономно. Вы знаете, сколько стоит каждый ваш выстрел?

Кто-то из краснофлотцев быстро ответил:

— Один боевой выстрел стоит два трактора!

— Вы молодцы, что ведете счет на трактора. Война — неестественное состояние общества. Полезно помнить, что, когда мы разобьем фашистов, большинство из вас вернется к мирному труду. Ну, а главный счет, который вы сейчас должны вести, — это счет уничтоженным гитлеровцам.

И такой счет ведем, товарищ Жданов!

— А я и не сомневаюсь в этом.

Андрей Александрович с остальными гостями прошел к столу.

— А сейчас, товарищи, — сказал он, — я вам немного расскажу о боевых делах воинов Ленинградского фронта и моряков-балтийцев, о мужестве и героизме жителей города Ленина.

Этот небольшой доклад вышел за очерченные рамки. Говорил Жданов легко и свободно, безо всяких бумажек. Увлекаясь сам, он увлекал и слушателей. Когда он закончил, у нас осталось цельное представление об общем положении на фронтах. Андрей Александрович не старался ничего приукрасить, не преуменьшал трудностей. С озабоченностью говорил он о напряженном положении на Северном Кавказе и особенно в Сталинграде, где уже вовсю разгорелись уличные бои. Но, не скрывая тревоги, он в то же время с такой убежденностью делал оптимистические прогнозы о конечном исходе этих сражений, что его уверенность передалась и нам. Мы понимали, что знает он больше, чем может нам сказать, и чувствовали, что за [171] его оптимизмом стоит не только служебная обязанность поддерживать в войсках высокий боевой дух. И хоть уличные бои, по нашим представлениям, неизбежно кончались потерей города, на этот раз подумалось: «А ведь, может, и правда выстоят. Не пускать же в самом деле немца за Волгу». Да, ни разу еще враг не вгрызался так глубоко на территорию нашей страны...

— А как со вторым фронтом? — спросил кто-то из краснофлотцев.

— На второй фронт надейся, а сам не плошай — единственно, что я пока могу вам ответить, — нахмурился Андрей Александрович. — Союзники не торопятся с выполнением своих обязательств, ссылаются на различные объективные причины, на свою неподготовленность к десантной операции такого масштаба. Но готовиться-то можно по-разному... Словом, товарищи, нужно рассчитывать на .свои силы. А их у нас хватит, чтобы в конечном счете разбить фашистскую Германию и ее сателлитов. Но для этого от всех, в том числе и от вас, требуется полная и неснижаемая духовная мобилизация на разгром врага. А в ваших погребах, я видел, мины стоят. Чтобы форт в случае чего фашистам не достался. Я приказал эти мины убрать. И забудьте думать, что немцы могут взять Красную Горку. Думайте о том, как разгромить их на вашем участке, под Ленинградом.

Проводив гостей, мы с радостью принялись выполнять приказ Жданова: «Мины выбросить и забыть!..» Тележки с черными шарами выкатывались из блоков. Снималась подведенная к ним проводка.

Когда работа была окончена, все как-то вздохнули с облегчением. Такая работа лучше любых слов поднимала настроение, давала почувствовать, что стоим мы прочно и что близится тот день, когда вал советского наступления хлынет на позиции врага и захлестнет их.

14 октября нам стало известно об упразднении института военных комиссаров на флоте. Федор Васильевич Кирпичев стал теперь заместителем командира батареи по политической части. Ему присвоили звание капитана. Это не сказалось на наших взаимоотношениях и мало в чем повлияло на распределение обязанностей между нами. Мы всегда с ним работали дружно. Федор Васильевич не старался делать нажима на ту сторону, комиссарских функций, которая позволяла ему вмешиваться в командование [172] батареей. Он понимал, что для того чтобы не попасть впросак, командуя таким насыщенным техникой подразделением, как наше, нужны большие специальные знания, А получить их ему не пришлось. И Кирпичев сосредоточивал свои усилия в той сфере, где чувствовал себя уверенно и твердо: в работе с людьми, в их идейном воспитании, в мобилизации на ревностное выполнение боевых приказов. Так что после установления полного единоначалия ему не пришлось, как некоторым, мучительно перестраиваться.

Воодушевляющие вести

Дела у нас шли своим чередом. Не прекращалась учеба. Звучали сигналы боевых тревог. Три-четыре раза в месяц наша батарея посылала свои снаряды по наиболее важным целям, расположенным в глубине неприятельской обороны и на северном побережье Финского залива. Задачи перед нами стояли прежние. Все заботы сводились к тому, чтобы решать их лучше, с более высоким качеством.

С приближением ледостава Ижорский сектор стал готовиться к зимней обороне. Давалось нам это легче, чем год назад, — сказывался приобретенный опыт.

Но что бы нас ни занимало, в какое бы дело мы ни углублялись, на все свой незримый отпечаток накладывали события, происходившие далеко от Ленинграда, на любимой мною с детства Волге. Не надо было быть большим стратегом, чтобы понимать: там происходит то важнейшее, от чего зависит обстановка и на других фронтах и, может быть, судьба всей войны.

В том, что в величайшем сражении, разгоревшемся в глубине континента, участвовали и моряки, не было ничего удивительного. Недаром же на Волге с октября 1941 года существовала военная флотилия. Как и на многих других фронтах, дрались там и морские пехотинцы! А однажды в газете я нашел упоминание об артиллеристах капитана А. И. Ломовцева, отлично проявивших себя при обороне Сталинградского тракторного завода. «Уж не выпускник ли это нашего училища? — мелькнула мысль, — Был ведь у нас Ломовцев в одном из выпусков, предшествующих моему. Выходит, и береговые артиллеристы действуют под Сталинградом?» [173]

Догадка подтвердилась. Оказывается, в августе, в дни самых трудных боев за город, была сформирована 680-я отдельная железнодорожная батарея под командованием Ломовцева. Сражаться ей пришлось в исключительно тяжелых условиях, под непрерывными артиллерийскими и авиационными ударами. Но боевой успех сопутствовал батарее. За время обороны Сталинграда она разбила железнодорожный эшелон с боеприпасами, рассеяла свыше батальона пехоты и колонну автомашин, уничтожила 11 танков, подавила 4 артиллерийские батареи и 11 минометных и пулеметных огневых точек.

15 октября, когда противник занял тракторный завод, бойцы батареи были вынуждены отойти вместе с другими подразделениями Красной Армии на остров Зайцевский. После этого артиллеристов послали на укомплектование частей морской пехоты. А капитан Ломовцев потом командовал 214-м отдельным подвижным артдивизионом, принявшим активное участие в боях под Новороссийском.

Понятно, что все это я узнал значительно позже. А в ту пору нас, естественно, -больше всего интересовали сообщения об общем ходе боев за Сталинград. И настоящим праздником для всех было известие о переходе в наступление 19 ноября войск Юго-Западного и Донского фронтов. Свершилось то, что для многих показалось просто чудом. И уж, конечно, никто из нас не мог предположить, что артиллерийские залпы, прогремевшие в степи между Волгой и Доном в те дни, означают по существу начало второго, победного этапа великой войны.

Несколько тревожных дней пережили мы в декабре, когда немцы из района города Котельниковский начали наступление на Сталинград, спеша на выручку блокированным там войскам Паулюса. Но очень скоро стало видно, что все тревоги напрасны, что контрмеры врага не могут застать нас врасплох, что у нашего командования в достатке и сил, и средств, и воинского искусства для победного ведения операции в таком масштабе. Враг был остановлен и повернут вспять. Мы были убеждены, что ничто не сможет разомкнуть гигантские клещи, в которых оказалась неприятельская группировка. И это наше убеждение подтвердил весь дальнейший ход борьбы.

Новый год мы встречали в праздничном, исполненном оптимизма настроении. Да, было похоже, что в войне [174] наступает решительный перелом! И уже совсем несомненным было то, что исход Сталинградской битвы скажется на положении дел под Ленинградом. По многим, едва уловимым признакам, на которые чуток военный человек, мы догадывались: и у нас готовится что-то серьезное.

Ошиблись мы в одном; события, начавшиеся 12 января 1943 года, не коснулись непосредственно Ижорского сектора и Приморской оперативной группы. В них участвовали 67-я армия Ленинградского фронта и 2-я ударная армия Волховского фронта. Начав наступление навстречу друг другу, они взломали неприятельскую оборону и 18 января соединились в районе Рабочих поселков № 1 и 5. Шестнадцатимесячная блокада Ленинграда была прорвана! Вдоль южного берега Ладожского озера образовался коридор шириною до 11 километров.

Многим нашим товарищам по оружию повезло больше, чем нам: они участвовали в операции, внесли свой вклад в первую значительную победу под Ленинградом. Участвовали в этих боях либо близко расположенные стационарные батареи, либо подвижные, железнодорожные. Активно действовали дивизионы хорошо знакомых нам командиров — майоров Г. И. Барбакадзе, Д. И. Видяева, Б. М. Гранина, С. Ф. Кудрявцева, Л. М. Тудера. Сокрушительные удары по врагу наносили крупнокалиберные железнодорожные батареи: 180-миллиметровйя батарея капитана А. К. Дробязко и 356-миллиметровая под командованием майора С. И. Жука. Помогали нашим войскам прорывать оборону противника и орудия кораблей — эсминцев и канонерских лодок, и самая большая на флоте 406-миллиметровая пушка, огневая позиция которой находилась на Морском артиллерийском полигоне.

На отвоеванной у врага земле сразу же стали проводить железнодорожную колею от Жихарево до Шлиссельбурга{10}. И вот 7 февраля на Финляндский вокзал пришел первый поезд, доставивший в Ленинград продовольствие из Челябинска. С этого дня поступление продуктов и вооружения заметно возросло. В городе резко увеличилась выработка электроэнергии. Заводы стали производить больше вооружения.

Все эти изменения коснулись нас очень скоро. Как и [175] всем ленинградцам — и гражданским и военным, нам была увеличена продовольственная норма. А благодаря запасам картошки и капусты, полученным с красногорских огородов, питание и вовсе становилось сносным. Поднялись на ноги все дистрофики.

Прорыв блокады, установление железнодорожной связи с Большой землей не только облегчили материальные условия существования ленинградцев. Это имело и громадное психологическое значение. Окрепло ощущение связи со всей сражающейся страной. И мы не раз вспоминали сентябрьское посещение А. А. Ждановым Красной Горки. Теперь были понятны и истоки его оптимизма,, и призыв больше думать о том, как разгромить врага под Ленинградом.

Нашу воинскую гордость подогревали и торжественные события, происшедшие в ту зиму. Во второй половине декабря была учреждена медаль «За оборону Ленинграда», и мы, ижорцы, согласно статуту, попадали под награждение. В середине февраля на флоте были введены погоны. Вскоре на рукавах наших кителей, на месте споротых нашивок, остались темные пятна невыцветшего сукна, а на плечах появились погоны из желтого шелка, заменявшего золотую канитель, с красными просветами и такой же красной опушкой.

Помнится, вначале было как-то очень непривычно смотреть друг на друга или на себя самого в зеркало. В облике нашем появилось что-то строго-величавое и, как тогда казалось, архаичное. Ведь погоны в нашем представлении ассоциировались с дореволюционной офицерской формой.

Впрочем, и само слово «офицер» все чаще фигурировало в военном лексиконе. Два с лишним десятка лет слово это было почти бранным. В него вкладывался совершенно четкий классовый смысл. Если офицер — то либо царский, либо белый; эти эпитеты подразумевались сами собой. С началом войны, когда речь заходила о солдатах и офицерах, то было ясно, что имеется в виду противник. Но постепенно окраска этих слой менялась. В речи официальной появилось понятие «офицер связи». А в разговорной речи наших командиров называли офицерами с оттенком возвышенным.

Мне кажется, что преодолению известного барьера в нашем сознании и внедрению этого слова в повседневный [176] обиход в немалой степени способствовала пьеса Александра Крона «Офицер флота», печатавшаяся в журнале «Краснофлотец». Кстати, говорили, что прообразом героя пьесы — подводника, человека смелой мысли и высокой души — драматургу послужил Евгений Осипов, командир «Щ-406», переходы которой мы обеспечивали минувшим летом. Начало войны Крон провел в многотиражной газете балтийских подводников, и поэтому такая версия казалась нам вполне правдоподобной: Осипов действительно был, что называется, рыцарем без страха и упрека...

Итак, слово «офицер» постепенно приобретало у нас право гражданства, так же как на смену «красноармейцам» и «краснофлотцам» шли «солдаты» и «матросы».

Как ни велико для нас было значение прорыва блокады, это все же не снимало всех трудностей, вызванных осадой. Эшелоны с продовольствием и вооружением от Жихарево до Шлиссельбурга шли под неприятельским огнем. Враг продолжал терзать Ленинград воздушными налетами и артиллерийскими обстрелами. Причем, после непродолжительного затишья, вызванного нашим противодействием, обстрелы вновь усилились. Немцы пополнили свой артиллерийский парк подвижными крупнокалиберными орудиями, централизовали управление всеми батареями, занятыми в обстрелах. Они распыляли внимание нашей разведки, ведя стрельбу то одной, то другой группой батарей, используя ложные вспышки и кочующие орудия. Они добились немалых успехов в маскировке. Ночью использовали беспламенные заряды.

Словом, произошло то, к чему нас готовил командующий фронтом.

Наибольшей интенсивности действия вражеских артиллеристов достигли летом. С конца июня снаряды разных калибров почти ежедневно стали падать на город. Но и мы не остались в долгу. К этому времени Ленинградский фронт и Балтийский флот не испытывали нужды в боеприпасах. Огневое мастерство наших командиров и бойцов достигло высокой степени совершенства. Выросло искусство командования в подготовке сосредоточенных ударов, в организации взаимодействия артиллерии и авиации.

Теперь мы обычно начинали стрельбу не с появлением вспышек на неприятельских батареях. Разведка наша [177] за это время еще более усилилась. Еще теснее стали ее связи с общефлотской артразведкой и с разведывательной службой фронта. На форту были известны точные координаты немецких батарей, находившихся в пределах нашей досягаемости, которые использовались для обстрелов города. И вот периодически, по приказанию командира форта, на одну из таких целей обрушивался упреждающий удар.

Наша батарея стреляла не одна, а, как правило, совместно с 312-й и 211-й. Иногда в таком налете вместе с нами участвовали железнодорожные или войсковые батареи. После сигнала отбоя над перепаханной снарядами огневой позицией врага появлялась наша авиация. Когда она заканчивала свою работу, мы, если требовалось, повторяли огневой налет.

Такая тактика требовала большого расхода боеприпасов. Но она-то и была по-настоящему активной. Ею пользовались все артдивизионы и созданный позднее 3-й Ленинградский артиллерийский контрбатарейный корпус, где главную ударную силу составили железнодорожные береговые батареи. Об эффективности этого боевого приема свидетельствовал тот факт, что к осени противник был вынужден сократить обстрелы города в три раза.

Вклад Ижорского сектора в достижение этого результата можно охарактеризовать такой цифрой: за 1943 год его артиллерия провела около 550 стрельб на уничтожение и подавление вражеских батарей.

Как и в прошлом году, с наступлением лета перед нами была поставлена задача обеспечивать переходы кораблей в районе Красногорского рейда. И хотя задача была не новой, выполнение ее велось на совершенно ином организационном уровне. По сравнению с тем, как мы это делали теперь, прошлогодние стрельбы вспоминались удивительно примитивными, чуть ли не кустарными.

Поскольку проводка кораблей осуществлялась не часто и о ней мы оповещались заблаговременно, перед каждой такой операцией проводилась тщательная подготовительная работа. От постов сопряженного наблюдения требовали получить по нескольку засечек на каждую активную неприятельскую батарею. Командир дивизиона проводил с офицерами специальные занятия и тренировки. От нас он требовал безошибочного знания координат и всех характеристик целей, готовности не мешкая [178] подготовить исходные данные и управлять огнем любым из приемлемых способов. Его излюбленной методой была постановка неожиданных вводных, и мерилом подготовленности офицера к решению задачи считались правильность и быстрота ответных команд.

Потом командиры батарей устраивали совместные тренировки своих командных пунктов и корректировочных постов. На тренировках отрабатывались организация управления огнем, связь, быстрота и точность введения корректур. Помню, как в июне на одном из таких учений у нас побывал начальник артиллерии флота контр-адмирал Иван Иванович Грен.

В те дни мы готовились к обеспечению перехода подводных лодок, в том числе и нашей старой знакомой «Щ-406». Выделенные для этой цели силы должны были накануне перехода уничтожить активные неприятельские батареи на северном берегу залива. К участию в боевых действиях привлекались артиллерия Красной Горки и Серой Лошади, 180-миллиметровая железнодорожная батарея с острова Котлин, а также бомбардировочная и корректировочная авиация флота. Общее руководство возлагалось на контр-адмирала Грена.

Командный пункт контр-адмирала размещался на форту Риф, на западной оконечности Котлина. Южную группу батарей возглавлял начальник артиллерии Ижорского сектора подполковник Е. А. Проскурин. Местом, откуда ему предстояло командовать, был КП нашего дивизиона на Красной Горке. Вместе с ним там должен был находиться и начальник разведки сектора майор Е. Г. Кржижановский.

Объект нашего удара составляли две наиболее активные батареи, находившиеся в районах Алипумала и Вахнола. Стрельбу по ним мы и отрабатывали с корректировочными постами, когда на форту появился Иван Иванович Грен. Он зашел в командный пункт нашей флагманской, понаблюдал за ходом учения. Потом спустился в центральный пост. Старый огневик, в равной мере искушенный во всех тонкостях и корабельной и береговой артиллерии, он дал несколько полезных указаний, касавшихся связи с корпостами. Но в целом Иван Иванович остался удовлетворен.

Башни проверять не буду, — сказал он, хмуря седые брови. — Вижу — готова к стрельбе батарея. [179]

Через день с утра мы заняли места по боевой тревоге. Как всегда, не без волнения, подал я первую команду к открытию огня. Командный пункт вздрогнул от выстрела первого орудия первой башни. Наша батарея начала пристрелку по огневой позиции противника. Тут же поступил доклад с постов сопряженного наблюдения: первый снаряд упал хорошо.

Вслед за нами начали пристреливаться 312-я и 211-я батареи.

Введены все корректуры. Смотрю на часы. Стрелка подходит к назначенному времени.

— Первая и вторая башни — залп!

С равными интервалами командую: «Залп!.. Залп!..» И так — десять минут. Башни стреляют без единого пропуска. Техника скрупулезно проверена. Боеприпасы тщательно подобраны. И снаряды ложатся так, как им положено, — веером, на трех прицелах. Хоть я и не вижу ничего, кроме планшета, но доклады корпостов позволяют зримо представить всю картину.

Через десять минут — для трех орудий «Дробь!» Лишь вторая пушка второй башни продолжает методический огонь. Так же действуют и две другие батареи. С корректировочных постов сообщают: снаряды ложатся без отклонений по прицелу и целику. В районе огневых позиций наблюдаются пожары.

Через десять минут снова все вокруг содрогается от батарейных залпов: начинается второй десятиминутный налет. В наушниках телефона голос: «На первой огневой пожар усилился! На второй — взрыв! Еще сильный взрыв!» Это с корпоста. Приятно слышать такое!

Еще один перерыв. Методический огонь ведет второе орудие первой башни. И снова:

— Первая и вторая башни — залп!

Третий налет. Во время него над целями появляются бомбардировщики. Взрывы бомб и тяжелых снарядов встают сплошными гигантскими фонтанами. Все смешалось. Корректировать огонь уже нет возможности. Но это и не требуется — все и так пристреляно с достаточной точностью...

Белой, прозрачной ночью я сидел за визиром командного пункта и всматривался в те места, где находились уничтоженные накануне батареи. С такой же тревогой, я уверен, склонились к окулярам и командиры соседних [180] батарей. По южному фарватеру шли подводные лодки и корабли охранения. Но я их почти не замечал. Все мысли были сосредоточены на одном: не оживут ли вражеские орудия? Если оживут, мы, конечно, тотчас же откроем огонь. Но это будет означать, что наша боевая работа, в которую вложено столько сил и средств (один снаряд — два трактора!), в чем-то оказалась несовершенной. Корабли шли. Северный берег уныло молчал, даже не вспыхивали прожекторы. Это молчание было высшей оценкой артиллеристам и авиаторам, той творческой мысли, что родила мощный комбинированный удар.

Впервые с начала войны таким радостным и торжественным был у нас День Военно-Морского Флота. Было всеобщее построение. Зачитали праздничный приказ. Читал его новый комендант Ижорского укрепленного сектора Владимир Тимофеевич Румянцев. Он сменил на этом посту генерал-майора береговой службы Ивана Анисимовича Большакова.

Командиром нашего дивизиона снова стал вернувшийся с Ладоги майор Григорий Васильевич Коптев.

Праздник я, как и многие мои товарищи, встречал в новом звании — на погонах у меня появилось по четыре серебристые звездочки. Подарили мне их матросы. Звездочки были сделаны руками батарейных умельцев — гладкие, с острыми ребрами, с нестерпимым никелевым блеском. Тогда это был крик моды, и морякам, видать, хотелось, чтобы их командир «не отставал».

В тот день в большом клубе вручались награды. Дважды выходил я к столу, приняв один раз коробочку с недавно учрежденным орденом Отечественной войны 2-й степени, второй — с медалью «За оборону Ленинграда». Потом был концерт художественной самодеятельности, кинофильм, танцы...

На весь этот праздник наложила свой отсвет победно развивавшаяся битва на Курской дуге. Потому и проходил он как-то по-особому задушевно и весело. Дела на фронте шли превосходно, несмотря на то, что союзники наши так и не приступили к настоящим боевым действиям на западе континента. И хоть мы по-прежнему находились в блокаде, перелом в ходе войны ощущался нами все явственнее и явственнее. [181]

Через несколько дней, 5 августа, радио сделало нас свидетелями нового явления в военном быте страны: Москва произвела первый артиллерийский салют в честь освобождения Орла и Белгорода войсками Западного, Брянского, Центрального, Воронежского и Степного фронтов.

Но, понятно, не только одни радости приносил нам 1943 год. Я уже говорил, что объединенными усилиями наших артиллеристов и авиаторов удалось в три раза сократить обстрелы Ленинграда. Но добиться полного прекращения обстрелов мы так и не смогли. На улицах продолжали рваться снаряды. Покончить с этим можно было, только полностью ликвидировав блокаду, отодвинув от города линию фронта.

Огорчали нас и дела у подводников. Мы успешно обеспечили переходы лодок на запад, к Лавенсари. Но встретить нам довелось только «Щ-303», которой командовал капитан 3 ранга Иван Васильевич Травкин. Напрасно ждали мы возвращения «Щ-406» и других подводных кораблей, направлявшихся в боевые походы на балтийские коммуникации врага. Обеспечивать их обратные переходы нам так и не пришлось. Немцы весной этого года многократно усилили противолодочный рубеж, буквально перегородив Финский залив от берега до берега. Ни одной лодке прорваться в Балтику не удалось. Все они, кроме «Щ-303», погибли при форсировании противолодочных позиций.

Но как ни тяжело было мириться с боевыми неудачами, происходящими рядом, по соседству, общий победный ход войны держал нас в счастливом, приподнятом настроении. Все мы чувствовали: скоро и под Ленинградом произойдут великие перемены. И, наверное, нам при этом будет дано не последнее слово...

Глава пятая.
Атакующий форт

Накапливаем силы

В одну из первых ноябрьских ночей мы заняли свои места по боевой тревоге. Была сыграна тревога и на соседних батареях — 312-й и 211-й. Нам было приказано обеспечить артиллерийское прикрытие перехода каравана с важным грузом из Ленинграда в Ораниенбаум. А это означало, что, если заговорят батареи противника, расположенные в наших секторах, надо немедленно открыть огонь и подавить их. Задача была в достаточной степени отработанной, координаты всех целей, обладавших способностью простреливать залив, лежали у нас, как говорится, в кармане.

Всю ночь мы не смыкали глаз, напряженно всматриваясь в дальномеры, визиры, стереотрубы, бинокли. Чернильную тьму изредка вспарывали лучи прожекторов. Не ни одной вспышки так и не было обнаружено ни с командного пункта батареи, ни с наблюдательных постов. Под утро был дан отбой.

Днем мы узнали, что за груз особой важности потребовал нашего обеспечения. Оказалось, к нам на пятачок прибыла железнодорожная артиллерия. Огневая мощь Ижорского укрепленного сектора возросла теперь за счет трех 130-миллиметровых батарей 406-го дивизиона майора Я. Д. Тупикова и отдельной шестидюймовой батареи капитана А. В. Марчукова. Тут и ребенку было ясно, что приготовления эти не для обороны. [183]

Узнали мы и то, как была осуществлена эта нелегкая транспортная операция. Погрузка железнодорожных транспортеров весом по 125 тонн каждый и прочего подвижного состава производилась на паромную баржу, специально оборудованную рельсовыми путями. Дело происходило в Ленинградском морском торговом порту. Выполнялась работа с помощью 200-тонного плавучего крана. Все это время не прекращался довольно интенсивный обстрел порта, но сорвать погрузку он не смог.

С наступлением темноты два тральщика взяли баржу на буксир и под прикрытием катера-дымзавесчика потащили ее из Невской губы на запад. В это время и были приведены в готовность береговые и корабельные батареи — все, что могло своим огнем воспрепятствовать вражеской артиллерии сорвать буксировку.

В Ораниенбаумский порт караван прибыл затемно. По специально проложенному настилу паровоз вытянул транспортеры, платформы и вагоны на причал, и батареи отправились на отведенные им места.

А через день обстановка для нас стала еще яснее. Майор Коптев собрал командиров подразделений и объявил нам, что с пятого числа основной задачей дивизиона будет обеспечение перевозки войск 2-й ударной армии из Ленинграда на ораниенбаумский плацдарм. Той самой 2-й ударной, которая в составе Волховского фронта участвовала в прорыве блокады. Нам предстоит заняться подавлением батарей, обстреливающих Ораниенбаумский порт, а также тех, которые будут пытаться нарушать наши перевозки. Кроме того, каждая батарея и рота должны выделить людей в специальную команду — ей вменяется в обязанность поддерживать порядок в порту и участвовать в разгрузочных работах. От форта пойдут 80 человек. А всего в составе команды будет 200 моряков.

— Значит, скоро начнется? — нетерпеливо спросил кто-то из присутствующих.

— Что начнется? — строго переспросил Коптев.

— Наступление...

— Товарищи, я сказал то, что сказал. А свои предположения держите при себе, — заключил Григорий Васильевич.

Да и к чему нужны были эти уточнения? То, что готовится наступление, и притом в ближайшее время, становилось [184] совершенно очевидным. А когда, что и как об этом нам могли сказать не раньше, чем придет соответствующий приказ.

Перемещение сильной, имевшей опыт наступательных боев 2-й ударной армии в «Лебяжьенскую республику» свидетельствовало, что намечается операция не менее чем фронтового масштаба и что нашему плацдарму отводится в ней не последняя роль. Сил для обороны, для уравновешивания напора фашистских войск у нас и без того хватало — это подтверждали два с лишним года существования пятачка. А вот наступать без существенного пополнения мы не могли. Чтобы убедиться в этом, достаточно было взглянуть на штабные карты с нанесенной на них обстановкой.

Плацдарм окружали мощные, глубоко эшелонированные полосы неприятельской обороны. Первая полоса включала в себя две фронтальные и две отсечные позиции. Ее передний край проходил по северным и северо-западным скатам высот в районе сел Керново, Гостилицы, Петровское и Троицкое. Почти сплошь он был прикрыт минными полями и проволочными заграждениями глубиной от 50 до 100 метров. Вторая позиция главной полосы была оборудована в 2—4 километрах от переднего края. Эти позиции занимали достаточно боеспособные фашистские соединения: моторизованная дивизия СС «Нордланд», пехотная дивизия СС «Полицай», 9-я и 10-я авиаполевые диивизии с приданным батальоном моряков «Остланд». Противник здесь располагал 265 орудиями, из которых 97 имели калибр свыше 150 миллиметров. Передний край второй полосы обороны проходил по линии населенных пунктов Копорье, Витино, Кипень, Алакюля, Сибилево и Сашино. Он тоже в достатке имел и опорные пункты, и узлы сопротивления.

Нельзя было сбрасывать со счета и дальнобойные батареи, предназначенные для обстрелов Ленинграда, — они, как известно, могли быть повернута в любую сторону. А для этой цели у немцев имелось 24 дивизиона полевых орудий от 75- до 105-миллиметрового калибра, 24 дивизиона артиллерии резерва главного командования калибром от 105 до 220 миллиметров и 2 дивизиона железнодорожной артиллерии, где калибр орудий достигал от 240 до 406 миллиметров.

Взломать такую оборону могла лишь по-настоящему [185] мощная группировка. И вот такую группировку у нас на плацдарме начали создавать.

В оставшиеся до 5 ноября дни мы готовились к стрельбам по вражеским батареям, достававшим своим огнем до Ораниенбаума, вели дополнительное изучение целей, пристреливали репера.

В ночь на пятое мы совершили упреждающий огневой налет по выделенным нам целям. Результат был успешным. Удар оказался неожиданным для противника, и он почти не обстреливал Ораниенбаумский порт. В ту ночь как раз и пришли первые 10 кораблей с бойцами 2-й ударной.

Сами по себе ночные морские перевозки между Ленинградом и Ораниенбаумом не могли озадачить врага, вызвать у него какие-либо подозрения. Ведь именно таким путем поддерживалась жизнедеятельность нашего плацдарма на протяжении всей навигации. Немцы достаточно привыкли к этому. Именно это и определило намерение нашего командования производить переброску войск малыми группами судов, так, чтобы противник не догадался о происходящей передислокации, не почуял замысла, в соответствии с которым готовилась операция.

На следующую ночь повторилось то же самое. Стреляла Красная Горка, стреляли и другие батареи Ижорского сектора, в том числе и вновь прибывшие, железнодорожные. И снова в порт прибыла сравнительно небольшая группа судов.

Наступил день 26-й годовщины Октября. Праздник мы встречали в атмосфере радостной озабоченности. Для нас наконец наступила пора особенно интенсивной работы. Нетерпеливое ожидание грядущего наступления захлестнуло всех. И каждая новость, хотя бы косвенно свидетельствующая о его приближении, распространялась мгновенно. К разряду таких новостей принадлежал приход в Ораниенбаум штаба 2-й ударной армии, который прямо в праздничный день приступил к приему участка обороны у штаба Приморской оперативной группы.

Сразу после праздников я с несколькими артразведчиками выехал на переднцй край, в район Петергофа. Оттуда удобнее было управлять огнем на подавление батарей, прощавших Ораниенбаумскому порту. К тому же надо было запастись личными наблюдениями об этих целях. [186]

Едва миновали Большие Ижоры, как навстречу нам стали попадаться колонны солдат. Колонны были немногочисленные; видимо, командование не хотело мозолить глаза неприятельской разведке. Бойцы шли бодро, хорошо держа равнение. Лица все больше мелькали молодые, здоровые. Обмундирование на людях было новенькое, все были хорошо вооружены. А вдоль дороги, в лесках, виднелись тщательно замаскированные танки, орудия и автомашины.

Невольно мне вспомнился далекий сорок первый год, остров Бьёрке, рассказы бойцов, переправившихся с материка. Тогда им, бредущим напролом через лес, ошеломленным неожиданным отступлением и всем ходом боев, складывавшихся не так, как учили, достаточно было услышать несколько автоматных очередей и крик «Окружили!», чтобы впасть в отчаяние. А сейчас навстречу нам шли солдаты, у которых вдосталь было и автоматов, и самозарядных винтовок, и, главное, светилась твердая уверенность в глазах. Это было совсем иное войско, вкусившее счастье побед, проникшееся ощущением своего боевого превосходства над врагом. Слово «окружение» им тоже было знакомо, но окружали не их, а они.

Конечно, и такие могли не взять какой-нибудь высоты или отступить под напором превосходящих сил. Но именно отступить, а не побежать. Потому что тот, другой, период войны был пережит, выстрадан, как тяжелая, но преодоленная болезнь. Пусть не ими, их старшими братьями. Но иммунитет перешел и к ним. И снова заболеть они уже не могли. Да, передо мной проходила новая армия, армия конца сорок третьего года, обновленная не только оружием и людьми, но и всем своим духом. Право же, этим нельзя было не гордиться.

— Товарищ капитан, — прервал мои размышления шофер, краснофлотец Шведов, — когда наступленье-то начнется?

— А вам самому как кажется?

— Да вроде бы скоро должны. Вон сколько войск, да и техники разной...

— Вот и я думаю, что скоро. А когда именно — через месяц или через два, мне это известно не больше, чем вам.

— Скорей бы уж, — вздохнул Шведов. — А то надоело взаперти сидеть...

Проскочив разбитый, закопченный Ораниенбаум, мы [187] выехали на пустынную грунтовую дорогу. То и дело приходилось петлять, объезжая воронки, оставленные снарядами. Пробуксовывали колеса в раскисшей глине. Мелкая сетка дождя затушевывала стволы высоких акаций, выстроившихся по обеим сторонам дороги. Но и через эту сетку видны были раны, оставленные на их коре стальными осколками. Иные деревья были и вовсе безжалостно расщеплены, другие, срезанные под корень, лежали на коврах из желто-бурой листвы. Сердце щемило от такого пейзажа.

Дальше — больше. За окном кабины замелькало то, что когда-то составляло улицу дачной деревушки. Деревянные дома были разнесены в щепы, от каменных остались груды мелкого битого кирпича. Видно, снаряды тут по нескольку раз попадали в одно и то же место.

Машина въехала на горку, знаменитую прежде своим пышным парком. Многие поколения искусных садовников трудились здесь, облагораживая растительный мир на радость глазу российских императоров и их семей. Парка теперь не было вовсе — будто прошелся тут кто-то с разбойным топором. Лишь кое-где среди щепы торчали безжизненные комли.

А вот какие-то черные руины. Что это? Ах да, здесь же был Екатерининский дворец. Рядом — остатки дачного садика. Помнится, тут на бронзовых пьедесталах гордо стояли мраморные статуи. Вон они, искалеченные, валяются на жухлой траве, среди потускневших осколков зеркального стекла и цветных ваз. Прекрасные дворцы и парки, шедевры зодчества и ваяния, которыми восхищался весь мир, превращены фашистами в груды щебня. И эти варвары мнят себя высшей расой!

Неожиданно из кустов вышел боец с автоматом и преградил нам дорогу:

— Дальше на машине нельзя, товарищ капитан. Обстреляют.

По узкой тропинке мы добрались до переднего края, в район наблюдательных постов. Лестница, привязанная к высокой сосне, привела меня в «воронье гнездо», укрытое среди хвои. С одной окраины Петергофа, разделенного фронтовой линией на две части, я рассматривал в стереотрубу другую половину города, находившуюся в руках врага.

С этими местами, проплывавшими в окулярах, у балтийцев [188] была связана память о небольшой, но исполненной высокого трагизма странице из истории боев за Ленинград.

В начале октября сорок первого года, когда линия фронта вокруг города уже стабилизировалась, немцы продолжали атаковать позиции 8-й армии в восточной части ораниенбаумского пятачка, стремясь разделаться с неподатливым плацдармом у себя в тылу. Тогда-то флотское командование и решило высадить в Петергофе тактический десант, который в случае удачи мог бы обеспечить соединение плацдарма с ленинградской группировкой.

Ночью 5 октября катера со шлюпками на буксире тихо подошли к берегу в районе Нового Петергофа. Они доставили из Кронштадта около 500 моряков. Основу отряда составляли матросы из учебного отряда, с линейных кораблей «Октябрьская революция» и «Марат», курсанты Военно-морского политического училища. В десант взяли только добровольцев, членов партии и комсомола. Командовал отрядом полковник Андрей Трофимович Ворожилов из кронштадтского учебного отряда, комиссаром был назначен опытный политработник полковой комиссар Андрей Федорович Петрухин.

Бой вспыхнул сразу после того, как на берег высадилась разведка. Основные силы высаживались уже под огнем. Вооруженные винтовками, гранатами, пистолетами и финскими ножами, моряки быстро продвинулись вперед. Бой откатился от берега и заполыхал где-то в глубине немецкой обороны...

Радиосвязь с десантом установить не удалось. Катера с боеприпасами, отправленные следующей ночью из Кронштадта, не пробились к берегу — их встретил плотный огонь. Не сумели установить связи с десантниками и в последующие сутки. Следы отряда потерялись, судьба его оставалась неизвестной. Не было сомнений лишь в одном: в том, что моряки дрались до последнего.

Позже, получив данные от разведки флота и от представителей 8-й армии, удалось узнать некоторые подробности. Еще при высадке одна из раций была разбита осколком мины. Остальные вышли из строя, побывав, в воде. Этим и объяснялось отсутствие радиосвязи. При высадке был насмерть сражен пулей полковник Варожилов. Командование отрядом принял полковой комиссар Петрухин. К середине дня 5 октября десантники овладели Нижним [189] парком. Отдельные группы моряков вырвались на улицы Петергофа и завязали там бой. Соединившись с бойцами сильно потрепанной 10-й стрелковой дивизии из состава 8-й армии, балтийцы достигли железной дороги Ленинград — Ораниенбаум.

Эти успехи были настоящим подвигом, рожденным необыкновенной самоотверженностью, высочайшим боевым порывом и флотской солидарностью советских моряков-патриотов. Однако силы врага были слишком велики. Противник, оправившись от неожиданности, перешел в наступление. 6 октября отряд был отрезан от моря. Не удалось ему прорваться и на пятачок. Вечером 7 октября бой окончился. Говорили, что погибли все моряки до единого. Те, кто не сложили голову на поле боя, были схвачены и замучены фашистами.

Была ли эта высадка десанта грамотной в военном отношении, действительно необходимой? Имела ли реальные шансы на победный исход? На эти вопросы ни я, ни мои товарищи не искали ответа. Да мы тогда и не смогли бы его найти. Главное, что поражало наше воображение, — это ореол героизма, окружавший подвиг балтийцев. И трагическая безвестность: не уцелел никто, кто бы мог рассказать, как все это было...

Тогда, в сорок третьем году, я, разумеется, не предполагал, что спустя много лет после войны отыщутся уцелевшие участники десанта, которых судьба провела и через рукопашные схватки у Петергофских фонтанов, и через многие другие бои — до самой Победы...

На обратном пути из Петергофа я задержался в Ораниенбауме — мне хотелось узнать, как работают наши батарейцы в порту. Старший по выгрузке майор А. Г. Брилль похвально отозвался о береговых артиллеристах.

Выгрузка боевой техники, и особенно боеприпасов, требовала строгого соблюдения мер безопасности. А ведь дело происходило в кромешной тьме, при полной светомаскировке. От разгрузочной команды требовались и находчивость, и энтузиазм, и мужество. И в примерах того, как проявлялись эти качества, не было недостатка.

Краснофлотец Тихомиров, идя с тяжелым снарядом на спине по сходне, перекинутой через открытый трюм [190] судна, поскользнулся и сорвался вниз. При падении с такой высоты и ударе о металл снаряд мог взорваться. И Тихомиров, падая, старался удержать его на спине, чтобы смягчить удар. От серьезного увечья или гибели матроса спасла нефть, заполнявшая трюм на глубину человеческого роста. Он отделался крепким ушибом. А на следующий день, несмотря на полученное освобождение от работы, Тихомиров вышел на выгрузку орудий.

Майор Брилль сказал мне, что команда красногорцев служит примером для всех и что ей всегда поручают самые трудные и ответственные задания.

Повидавшись с нашими товарищами, мы отправились дальше, к дому.

...Холодный ветер гнал над заливом низкие, разбухшие тучи, густо ронявшие мокрый снег. Но непогода не вызывала досады. То, что сообщил нам сейчас полковник Румянцев, вызвало такой прилив радости, что все вокруг виделось в розовом свете.

Войдя в помещение командного пункта, снова ставшего местом моего жилья, я расстегнул мокрую шинель и повесил ее на вешалку. Ровный электрический свет заливал комнату. Здесь было тепло — на форту теперь не испытывали острого недостатка в топливе.

Два года назад, почти в эту же самую пору, я пришел с совещания у Румянцева в свою землянку на Бьёрке. Пришел подавленный, опустошенный свалившейся на нас бедой: нам приказали готовиться к эвакуации, оставить острова, которые, как нам казалось, могли держаться и держаться. Это тогда я написал на томике Ленина: «Оставляем остров непобежденным. Мы скоро вернемся...»

Целых два года прошло с тех пор, два очень длинных и очень тяжелых года. И только теперь час нашего возвращения на оставленные земли стал по-настоящему близким. Расхаживая между пультом управления огнем и вделанным в стену кожаным диваном, я мысленно воспроизводил то, что сказал нам полковник на коротком совещании сегодня, 19 ноября.

— Переброска войск второй ударной армии к нам на плацдарм продолжается и будет полностью закончена к новому году, — сообщил Владимир Тимофеевич. — Уже существует достаточно подробный план наступательной операции, где ораниенбаумскому плацдарму отводится весьма важная роль. Естественно, что большие задачи ложатся [191] и на части Ижорского укрепленного сектора. Береговая артиллерия скажет свое слово и в боях за полное снятие блокады Ленинграда. Подготовиться к этому мы должны весьма тщательно. Поэтому мне сегодня предложено довести до вас план огневой поддержки в полосе наступления второй ударной армии...

Наконец-то о наступлении, в скором начале которого мы нисколько не сомневались, было сказано во весь голос. Мало того, мы получили хотя бы приблизительное представление и о его сроках. Теперь надо было браться за дело засучив рукава. Многое нам предстояло сделать, чтобы во время взламывания неприятельской обороны артиллерия работала с точностью хронометра, с сокрушительной снайперской меткостью. Но для такого дела, с таким настроением мы готовы были горы своротить!

Через неделю нам сообщили более подробные сведения об артиллерийском обеспечении операции. Всего флот выделял для этой цели 290 стволов калибром от 100 до 406 миллиметров. Решением командующего флотом адмирала В. Ф. Трибуца эти силы были разбиты на четыре группы. В первую группу, возглавляемую подполковником Е. А. Проскуриным, включались артиллерия Красной Горки и Серой Лошади, бронепоезда «Балтиец» и «За Родину», железнодорожный дивизион и батарея, недавно прибывшие к нам на пятачок, батареи кронштадтских фортов и корабельные орудия линкора «Марат», эсминцев «Сильный» и «Страшный» и канонерской лодки «Волга». В эту наиболее сильную группу входило около половины выделенных флотом стволов.

Вторую группу под командованием вице-адмирала Ю. Ф. Ралля составляла артиллерия таких кораблей эскадры, как линкор «Октябрьская революция», крейсера «Таллин», «Киров» и «Максим Горький», лидер «Ленинград» и эсминец «Свирепый». В третью группу, которую возглавил капитан 2 ранга М. Г. Иванов, вошли четыре эскадренных миноносца и три канонерские лодки. Четвертую группу, руководимую инженер-капитаном 1 ранга 2-й ударной армии, утвержденном 26 ноября командующим И. Д. Снитко, представляли орудия морского артиллерийского полигона.

Кроме того, на красносельском направлении должна была действовать 101-я морская бригада железнодорожной артиллерии полковника С. С. Кобца. [192]

В плане артиллерийского обеспечения операции 2-й ударной армии, утвержденном 26 ноября командующим флотом, нашей первой группе ставились следующие задачи на первые три дня наступления:

«1. Подавить 6 артиллерийских батарей владимиро-настоловской группировки противника.

2. Нейтрализовать наиболее активные батарей, сковать действия неприятельской артиллерии в районе Сашино, Низино и Симоногонт, Кузнецы.

3. Огневыми ударами по жизненным центрам и путям сообщения нарушить управление противника.

4. При перемещении вражеских батарей в южном направлении вскрыть их новые позиционные районы и организовать огневое воздействие по ним.

5. Обеспечить оборону левого крыла 2-й ударной армии восточнее линии Ораниенбаум — Ропша, а также обеспечить устойчивость обороны правого фланга армии на участке 71-й отдельной морской стрелковой бригады».

Для решения этих задач выделялось 8 тысяч снарядов различных калибров.

Наша подготовка к операции разворачивалась, приобретая все более углубленный характер.

А тем временем переброска войск 2-й ударной армии в «Лебяжьенскую республику» шла своим чередом. До начала ледостава в Ораниенбаум было доставлено свыше 600 орудий и минометов, до 1300 вагонов грузов и снаряжения. Когда залив замерз, войска стали переправдять по ледовым трассам в район Малых Ижор.

Вся передислокация армии была завершена 31 декабря. Командование выражало удовлетворение скрытностью, которую удалось соблюсти в этом нелегком деле. И, как оказалось, для такого удовлетвореция были все основания. Из неприятельских документов стало известно, что гитлеровцы обнаружили наши крупные войсковые перевозки лишь 30 декабря. Причем, проанализировав эти данные, противник пришел к выводу, что войска переводятся... с ораниенбаумского плацдарма в район Ленинграда.

Подготовка

Однажды утром во второй половине декабря мне позвонил комендант сектора.

— Товарищ Мельников, — услышал я в трубке голос Владимира Тимофеевича, — приготовьте батарею к [193] учению и осмотру. Сейчас прибудет командующий второй ударной армией.

Едва мы успели привести в боевую готовность одну башню и командный пункт, как в блоке появился генерал-лейтенант Иван Иванович Федюнинский с группой генералов и офицеров. Сопровождал их Владимир Тимофеевич Румянцев.

Обход и осмотр батареи начали с низов. В погребе командарм живо интересовался весом и разрывной силой снарядов. Тут же при нем один снаряд подали в перегрузочное отделение. А вся наша группа по трапу поднялась в боевое отделение башни. Командующему показали, как выполняется раздельное и автоматическое заряжание орудий. Чувствовалось, что все это производит на Ивана Ивановича большое впечатление. Он не стеснялся проявлять интерес к окружающему, не изображал из себя этакого всезнающего человека. Подойдя к штурвалу вертикального наведения, генерал попробовал слегка повернуть его. Орудие быстро и плавно пошло на подъем. Командарм не впал и в другую крайность: не предался неумеренным восторгам. Он только покачал головой и произнес:

— Ничего подобного я еще не видел.

Из башни мы перешли в боевую рубку. Командующий сел за визир, осмотрел морской сектор и побережье Карельского перешейка.

— Вот такой бы визир поставить нам на НП в районе переднего края, — заметил он.

На командном пункте, у планшета, генерал подробно расспрашивал меня о возможностях батареи, о дальности ее стрельбы. Он попросил показать ему на карте, до каких пунктов достаем мы своими снарядами, поинтересовался, сколько можем сделать выстрелов в минуту. Потом спросил:

— А как вы осуществляете корректировку огня на такое расстояние?

Я доложил ему о системе постов сопряженного наблюдения, об организации стрельбы на сухопутном направлении. Более всего командарма интересовали районы деревень Гостилицы, Дятлицы, Кожерицы и Ропша.

— Советую вам самому выехать для пристрелки реперов, в направлении Гостилиц, — сказал он на прощание. [194]

Насколько я понял, генерал Федюнинский. нанес нам свой визит, чтобы лично убедиться в боевых возможностях форта, составить собственное представление, какую помощь от него можно получить при прорыве неприятельской обороны.

Сразу после встречи Нового года — а встретили мы его довольно буднично, в больших заботах и хлопотах — я выехал в район Гостилиц, на передний край. Даже непродолжительного пребывания на наблюдательном пункте было достаточно, чтобы убедиться: в селе находится сильный опорный пункт. Об этом свидетельствовало и усиленнее движение автомашин к центру, где, по-видимому, располагался немецкий штаб, и неплохо замаскированные оборонительные сооружения на окраинах.

Теперь было понятно, почему командарм предложил уделить Гостилицам особое внимание: несомненно, этот крепкий орешек лежал в полосе прорыва 2-й ударной.

Я пристрелял здесь несколько реперов. Пристрелка помогла нам испытать установленную организацию стрельбы, связи, корректировки огня. При этом мы отстреляли подобранную партию зарядов, убедились, как действуют снаряды. Словом, была проведена проверка всей предшествующей подготовки к бою. А подготовка эта была основательной и многогранной.

Начать с того, что связисты сектора и форта капитан Лещенко, старший лейтенант Юсипов, старшина Пупышев и их подчиненные за короткое время среди лесов и болот развернули 120 километров полевого и проложили 5 километров подземного кабеля. Кроме того, они проверили исправность 200 километров постоянных воздушных линий.

В районе предстоящих действий 2-й ударной армии было развернуто 26 новых наблюдательных и корректировочных постов. Создали даже подвижной корпост на специальной машине. Ему предписывалось наступать вместе с боевыми порядками частей и оттуда корректировать огонь красногорцев. Во главе поста был поставлен старший лейтенант Юрий Кузнецов с нашей батареи, занимавший у нас должность заместителя командира башни. В оперативное подчинение подполковника Проскурина, командира первой артгруппы, был выделен еще и самолет-корректировщик Ил-2.

На командном пункте форта развили кипучую деятельность [195] старший лейтенант М. И. Кончаков, собиравший и анализировавший разведданные, и младший сержант В. И. Муравьев. Я посмотрел маленькое чудо искусства, изготовленное руками Муравьева: панораму переднего края обороны противника от деревни Воронино до Петергофа. Впечатление оставалось сильное: ну прямо подлинная местность в миниатюре. Любой мальчишка отдал бы за такое все свои игрушки. Но здесь панорама нужна была, понятно, не для игры — она имела силу точного боевого документа. Для ее составления младшему сержанту пришлось облазить множество деревьев и наблюдательных пунктов.

Готовились к наступательным боям и сами батареи.

Частично снялась с места 211-я, которая нередко работала в унисон с нашими двенадцатидюймовыми. Две ее стотридцатки были перебазированы ближе к переднему краю, в район деревни Пеники. Туда же полностью перебралась и 518-я сто двадцатимиллиметровая. Для железнодорожных транспортеров были оборудованы позиции в районе между Малыми Ижорами и Ораниенбаумом, а также неподалеку от села Калище. Бронепоезд «За Редину» перешёл от Красной Горки к платформе Мартышкино, а «Балтиец» оставил поселок Большие Ижоры и занял место на путях у станции Ораниенбаум,

Вовсю готовились и на нашей флагманской. Под руководством старшин Чуева, Поленова, Тарана комендоры произвели текущий ремонт электромоторов, постов заряжания, поворотных и подъемных механизмов и других узлов артсистем. Работы эти велись поорудийно, так, чтобы три пушки все время оставались в готовности к открытию огня.

Трехдневному предупредительному ремонту подверглись и приборы управления стрельбой. Трудились артэлектрики самоотверженно. В центральном посту у одной из шестеренок сломалась ось. Старшина Покидалов и младший сержант Божанов, уподобившись ювелирам, за сутки вручную восстановили ее.

Надо отдать должное инженер-капитану Сирому, капитану Жигало и его подчиненным из артмастерской форта старшине Чернышеву, сержанту Несмачному, краснофлотцам Рожкову и Снеткову. В наших ремонтных работах они принимали самое деятельное участие. [196]

Артиллеристы с особой тщательностью готовили боеприпасы. Энергетики в который раз проверяли дизель-генераторы и распределительные щиты, заботясь о том, чтобы башни не знали перебоя в электропитании.

Но подготовка техники, оружия — это была лишь одна сторона дела. Другая, не менее важная сторона заключалась в работе с людьми, в совершенствовании их выучки. Была ли в этом нужда? Ведь все наши боевые коллективы в подавляющем большинстве состояли из испытанных огнем артиллеристов, отточивших свое мастерство во многих стрельбах. Все до единого люто ненавидели врага и мечтали хоть как-то сквитаться с ним, все ждали дня, когда поступит приказ освободить Ленинград от осады.

И все-таки подготовка людей к операции была необходима, и притом весьма серьезная.

Ведь мы приступали к решению самой ответственной и самой важной за последние два года задачи. И в ней было много новых для нас элементов. Во-первых, план предусматривал исключительно высокую концентрацию огня, достигавшуюся предельно согласованной боевой работой многих дивизионов и батарей. Во-вторых, нам предстояло самое тесное и непосредственное взаимодействие с армейскими частями, причем частями наступающими. А практики в этом мы не имели. Поэтому за оставшееся до начала операции время нам предстояло не только уяснить свои частные задачи, не только проработать способы их выполнения, но и по возможности приобрести некоторые навыки в не освоенных еще видах стрельб. В любом бою имеет силу закон: чем больше необходимых действий доведено до автоматизма, тем больший простор остается для работы мысли, для оценки обстановки и принятия решений.

Поэтому-то всем участникам боя требовалось пройти и через специальные занятия, и через тренировки.

Еще на исходе декабря под руководством начальника штаба Ижорского сектора подполковника Г. П. Забаринского и начальника артиллерии сектора подполковника А. И. Берга на Красной Горке были проведены трехдневные сборы командиров батарей. К такой массовой форме обучения офицеров у нас прибегали не часто — один-два раза в год. Сейчас для проведения сборов были все основания. Каждому из нас предстояло внести свою [197] лепту в артиллерийское обеспечение наступления. И задачи перед всеми стояли общие. Их мы и проработали на военной игре, посвященной всем трем этапам операции: артиллерийской подготовке, поддержке атаки и прорыву обороны, сопровождению пехоты и танков в глубине обороны.

Кроме того, у нас в дивизионе после получения выписки из плановой таблицы артобеспечения боя и таблицы координат вероятных целей ежедневно проходили тренировки в подготовке исходных данных и в управлении стрельбой по наземным целям. Командир дивизиона майор Г. В. Коптев и начальник штаба капитан Н. В. Усков устраивали для нас групповые упражнения, учения командных пунктов батарей с привлечением корректировочных постов. И я, и мои товарищи капитан И. Н. Берд-ников и старший лейтенант Ф. X. Юдин и все остальные офицеры были захвачены этой, казалось бы, надоедливой учебой. Нас возбуждало и подхлестывало нетерпеливое: «Скорей бы, скорей бы...»

Напряженно готовились и комендоры с номерными. У них шли непрестанные тренировки и учения на боевых постах. Отрабатывалась четкость работы на механизмах, умение быстро устранять различные задержки и неисправности. Широко развернулось движение за овладение одной-двумя смежными специальностями, чтобы каждый боец в случае нужды мог уверенно работать за себя и за товарища.

Особое место занимала работа с пришедшим осенью молодым пополнением. Надо сказать, что и в сорок втором году к нам на форт прибывали призванные на службу бойцы. Было их, конечно, очень немного. Да и где могли взять блокированные Ленинград и Кронштадт свежие силы? За счет призывников форт и в малой мере не мог покрыть некомплект, вызванный отправкой людей на фронты и сухопутные участки нашей обороны. Сейчас, после прорыва осады, пополнение пришло более многочисленное. И его требовалось хорошо подготовить к ответственным стрельбам — ведь молодые краснофлотцы были расписаны и на весьма важные боевые посты: в башни, в погреба, в агрегатные.

Над молодыми взяли шефство старослужащие артиллеристы. К каждому из них был прикреплен, так сказать, персональный учитель. По инициативе комсорга батареи младшего сержанта П. Ф. Гусева состоялись технические [198] конференции на такие, например, темы: «Как лучше подготовить материальную часть к стрельбе в зимних условиях», «Причины возможных задержек замка и их устранение». Все это поднимало знания молодежи. Да и бывалые бойцы получили от этого немалую пользу.

Боевой дух красногорцев был высок, как никогда, но это вовсе не означало, что отпадала необходимость в усиленной политико-воспитательной работе. Цель ее состояла в том, чтобы духовные силы людей полностью претворить в дело: каждый должен был знать и понимать свою задачу, стремиться выполнить ее самым наилучшим образом, осознанно и грамотно. Забота об этом лежала прежде всего на Федоре Васильевиче Кирпичеве и на нашем парторге Афанасии Борисовиче Чуеве.

Одно из направлений в их деятельности состояло в том, чтобы ненависть краснофлотцев к врагу стала побудительным мотивом старательной подготовки к бою, самоотверженного поведения в нем. На батарее было много ленинградцев, семьи которых жестоко пострадали от вражеских обстрелов и лишений, принесенных блокадой. Да и никого из остальных военная беда не обошла стороной. Почти каждый потерял кого-нибудь из родных или близких.

Взять старшину комендоров Ивана Петровича Поленова. Последнее письмо от отца он получил в конце лета 1941 года. Потом его село заняли фашисты, и связь с родителями, с женой, ожидавшей ребенка, оборвалась. Лишь спустя два долгих года, минувшим летом, получил он горькую весть. Отец умер. Брата угнали в Германию на подневольные работы. Жена успела эвакуироваться в тыл, но не дожила до родов: не выдержала перенесенных потрясений. Надо ли объяснять, какое впечатление произвело на человека это известие!

Но Поленов не надломился. Еще больше времени проводил он теперь в башне, среди боевых товарищей, всего себя отдавая делу. Когда у нас шел ремонт, он своими руками отремонтировал одно из орудий. Старшина рационализировал процесс регулировки механизмов. Если раньше эта операция занимала три дня, то теперь он выполнял ее за шесть часов.

Как раз в те дни Иван Петрович получил свою первую военную награду — медаль «За боевые заслуги».

Вот и старался парторг Чуев, чтобы коммунисты держались [199] такой же линии поведения, что и Поленов, чтобы словом и делом поднимали они остальных товарищей на беззаветный ратный труд во имя Родины, во имя родного Ленинграда, во имя победы.

Другое направление в партийно-политической работе строилось на пропаганде славного боевого прошлого Красной Горки, ее революционных традиций, на призывах умножать эти традиции в предстоящих боях. Во всей этой деятельности главенствующая и руководящая роль принадлежала, естественно, политотделу сектора, возглавляемого в ту пору полковником Геннадием Никифоровичем Вишневским. Политотдел выпускал листовки такого, например, содержания:

«...Моряки Красной Горки! Немеркнущей славой овеян ваш исторический форт. Ваши отцы — революционные матросы — огнем красногорских батарей громили полчища белогвардейцев, рвавшихся к Красному Питеру. Смертоносные залпы красногорских орудий громили врага в 1939 году. В боях с немецко-фашистскими захватчиками артиллеристы Красной Горки показали, что они свято чтут и множат славные традиции своих отцов. Огнем своих пушек, грудью своей вы, доблестные воины Балтики, заслонили от врага Ленинград и остановили фашистов на этом участке фронта.

Никакой пощады фашистам!

Точнее огонь, комендоры! Докажите, что в ваших жилах течет кровь ваших отцов — героических матросов Октября. Родина верит в ваше мужество и воинское мастерстве. Ведь вы — балтийцы, вы — моряки Красной Горки! Сильнее беспощадные удары по врагу!

Смерть и только смерть гитлеровским оккупантам!

За Родину — огонь!»

Может быть, нынешнему читателю эти строки и покажутся излишне риторичными. Но тогда их эмоциональный запал сыграл свою роль. Они ложились на хорошо подготовленную почву, какую представляло собой и наше умонастроение, и весь мир наших чувств, обожженных войной.

Понятно, деятельность политотдела отнюдь не ограничивалась выпуском листовок и руководством газетой «Боевой залп», которая в те дни была заполнена материалами, призывавшими отлично подготовиться к бою и сражаться по-балтийски. Политотдельские инструкторы [200] дневали и ночевали в дивизионах, батареях, ротах. Именно там сосредоточивалась вся работа.

Помогали они и нашему Кирпичеву. А он в свою очередь то инструктировал агитаторов, которые шли информировать бойцов об остановке или рассказывать им о традициях Красной Горки, то спорил на заседании редколлегии стенной газеты, то давал задания редакторам боевых листков.

После Нового года прошла неделя. Уже несколько дней, как вся огромная работа по подготовке к операции достигла апогея. Казалось, все, что надо сделать, сделано, и ожидание становилось нестерпимым. В то же время каждый день обостренный глаз командиров подмечал какие-нибудь недоработки, и тогда где-то в глубине сознания начинало тлеть осторожное: «Не поспешили бы, не застали б нас врасплох...» Но через какой-нибудь час жгучий огонек неуверенности захлестывала волна общего подъема: «Скорей бы! Ведь в главном мы готовы, а всех мелочей не переделаешь и до конца войны...»

В то время к нам и прибыл начальник береговой обороны ВМФ генерал-лейтенант артиллерии Иннокентий Степанович Мушнов. До тех пор мне ни разу не приходилось видеть этого генерала, но о его строгости и придирчивости я был наслышан достаточно, об этом среди старых береговиков ходило немало легенд.

Мушнова мы ожидали с некоторой робостью. Ведь он должен был проверить и оценить нашу готовность к обеспечению наступления. И если человек специально для этого добирался к нам из Москвы, то можно было предположить, что проверка будет взыскательной.

.Разговор со мной генерал начал вопросом:

— Ну, с кем же вы воюете, капитан?

Вопрос меня несколько обескуражил. Я не сразу понял, какой ответ ожидается от меня, и, чувствуя, что говорю не то, все-таки пробормотал:

— С германским фашизмом, товарищ генерал-лейтенант, с его сателлитами... Мушнов нахмурил брови:

— Я догадываюсь, что наша страна воюет не с турецким султаном. Могли б сообразить и вы, что меня не интересуют такие откровения. Я хотел бы услышать более [201] конкретные вещи: по каким целям вы готовитесь вести огонь, каковы их характеристики.

Разговор вошел в привычное для меня русло, и я принялся докладывать, уже не сковывая себя ожиданием какого либо подвоха.

Мушнов перестал хмуриться и начал одобрительно кивать головой. Как будто, неблагоприятное впечатление, вызванное моим неудачным ответом, стало у него пропадать. Потом Иннокентий Степанович поинтересовался, каков наш вероятный противник на морском направлении, как называются крупные германские корабли, которые могут появиться в Финском заливе, в каких секторах и с каких дистанций мы откроем по ним огонь. Но правде говоря, мы давно уже свыклись с мыслью, что с моря нам ничего не может угрожать. Но сведения о тех неприятельских силах, для борьбы с которыми создавалась береговая оборона, отложились в голове твердо. И поэтому мне удалось ответить без запинки. Генерал пришел в хорошее расположение духа. Ему, наверное, было приятно хотя бы мысленно обратиться к делу, которое являлось для него самым главным на протяжении нескольких десятков лет. А то, что не придется стрелять нам по немецким крейсерам и линкорам, он, понятно, знал не хуже нас.

Батареи форта Иннокентий Степанович проверил быстро. Все ему здесь было знакомо до мельчайших подробностей. Порой ему было достаточно беглого взгляда, одного-двух вопросов, чтобы составить ясное представление о готовности техники и людей к решению огневой задачи.

Закончив проверку, он вновь появился в нашем блоке. В салон к Коптеву были приглашены комбаты. Мушнов поговорил со всеми о текущих делах, быстро решил несколько вопросов, связанных с нашим снабжением. А потом как-то незаметно, даже неожиданно для окружающих, принялся вспоминать старину, свою еще дореволюционную службу на форту Ино и на Красной Горке. Рассказчиком он был отменным, и слушать его было одно удовольствие. Тем более что на похвалы генерал был скуп, а из всеведущей флотской молвы было известно: если он закончил проверку воспоминаниями о своей прошлой службе, значит порядок, это равносильно хорошей оценке. [202]

И мы с интересом слушали, какой изнурительной была работа на крупнокалиберных крепостных батареях, где в давние времена все механизмы заряжания и наведения приводились в движение вручную; и какими чопорными, отягощенными многими условностями были отношения в офицерской среде. А мысли наши то и дело обращались вперед, в завтрашний день: «Теперь-то, после этой проверки, скоро начнется...»

Началось!

13 января. К вечеру на форту получили боевой приказ. Были в нем такие строки:

«Береговым батареям крупного калибра:

— ударами но узлам коммуникаций и последующим ведением методического огня нарушить управление и связь, воспрепятствовать маневру противника в районах Гостилицы, Дятлицы;

— подавить артиллерийские батареи противника на левом крыле наступающей армии. Вести борьбу с вновь обнаруженными и ожившими батареями в период обеспечения атаки и боя в глубине обороны противника;

— быть готовыми к отражению контратак в направлениях Ораниенбаума, Томузи и к постановке плановых огней;

— быть готовыми к ведению контрбатарейной борьбы с владимирско-настоловской группировкой; расход боеприпасов и порядок ведения огня — согласно плановой таблице.

К выполнению боевой задачи приступить утром 14 января через два часа после получения сигнала «Мастика».

Майор Коптев на коротком совещании объявил приказ офицерам.

— Форт будет обеспечивать прорыв неприятельской обороны, который вторая ударная армия осуществит на гостилицком направлении, на фронте шириной десять с половиной километров, — сказал он. — Приступайте к непосредственной подготовке. Боевой приказ доведете до личного состава после того, как получите сигнал «Мастика». А пока можете говорить о содержании задачи лишь в общих чертах.

Мы быстро разошлись по батареям. Остаток дня обещал быть напряженным.

Собрав офицеров, я рассказал им о значении завтрашнего [203] боя и о роли нашей батареи в нем. Потом, с этой же целью, я собрал и сержантов. После этого все принялись за работу по окончательному приготовлению батареи к бою.

Мне очень хотелось поспеть везде и самому все проконтролировать. Десятки телефонных звонков настигали меня то в башнях, то в погребах, то на силовой станции или на командном пункте. Звонили и из штаба форта, и из штаба сектора офицеры-специалисты. Спрашивали о нашей готовности, каждый по своему направлению, напоминали о необходимости произвести различные проверки, выполнить те или иные подготовительные действия. Это, признаться, сильно нервировало. И так каждый из нас знал, что ему надо делать. А если кто-нибудь и мог что-то упустить из виду, то и это предусматривалось: на звенья, где находились не очень опытные люди, обращалось особое внимание.

Дольше всего я задержался в центральном посту. Там командовал лейтенант Сергей Овсейчик, лишь недавно прибывший на батарею из училища. Но вскоре я убедился, что у него дела в полном порядке. Ведь помощниками у молодого офицера были такие мастера, как старшина Покидалов и сержант Белоусов. Они-то превосходно знали, как надо приготовиться к ответственнейшей стрельбе. И отношения с лейтенантом, как я убедился, у них установились деловые, правильные. Когда дело касалось практических приемов подготовки, тот вполне полагался на них.

Я хорошо представлял, что такая же сосредоточенная, неустанная работа идет сейчас на всех батареях. Да и не только на батареях — в любом подразделении форта. Проверка готовности проводилась и на льду, сковавшем уже Финский залив. Сухопутную оборону там держали пулеметная рота и хозяйственная команда — они несли службу боевого охранения, выставляли дозоры и секреты. И сейчас, когда мы готовились наступать, нельзя было забывать, что на северном берегу сидит противник, от которого всего можно ожидать. Поэтому служба на льду с этого дня была усилена теми, кому не предстояло принять непосредственного участия в стрельбах.

В 21 час Федор Васильевич Кирпичев собрал агитаторов и проинструктировал их. Потом побеседовал с редакторами боевых листков. [204]

В 22 часа началось общее партийное собрание батареи, на котором мне пришлось сделать краткий доклад о предстоящей завтра боевой работе и о том, какую роль в ней призваны сыграть коммунисты.

Решение, принятое собранием, походило на воззвание:

«Каждому коммунисту отлично выполнить свой долг перед Родиной по разгрому немецких захватчиков под Ленинградом.

Мы, коммунисты, клянемся Родине, что выполним задание командования отлично. Отомстим за все злодеяния и издевательства над нашим народом кровавым фашистским извергам!

Артиллеристы Красной Горки! Теперь настала и наша очередь, настал наш час отбросить врага от города Ленина. Так ударим по фашисту, чтобы ни одного вражеского солдата не осталось на ленинградской Земле!

Сильнее, беспощаднее удары по врагу!

Смерть и только смерть фашистским оккупантам!»

Уже совсем поздно меня позвал к телефону подполковник Е. А. Проскурин. Я знал, что Емельян Андреевич, возглавлявший первую флотскую артгруппу, находится на передовом наблюдательном пункте в районе деревни Горки вместе с командующим флотом и с Владимиром Тимофеевичем Румянцевым.

В трубке послышался одесский говорок Проскурина:

— Ну, как, гроза фашистов, у тебя дела? Все ли готово? Командующий флотом возлагает большие надежды на ваши «чемоданы». Смотрите не подкачайте!

Я доложил, что у, нас все на «товсь», и подполковник пожелал нам удачи... .

14 января. Ночью, в 2 часа 25 минут, от Проскурина поступило сообщение: «Начало атаки в 10 часов 40 минут». В 7 часов 50 минут я принял по телефону сигнал, состоявший из одного слова: «Мастика».

Теперь обстановку и задачу на операцию можно было довести до людей, которые с 6 часов находились на ногах. Я приказал Пономареву построить батарею и, когда бойцы замерли по команде «Смирно», прочел им боевой приказ. Глаза у всех горели радостью. Долгожданный день наступил, и приказ для всех звучал, как прелюдия; к победному сражению. [205]

После этого начался митинг. Выступали люди искренне, взволнованно, давая в словах выход накопившемуся нетерпению.

— До войны мы жили в Ленинграде — отец, мать, брат и три сестры, — говорил слегка дрожащим голосом наводчик старший краснофлотец Николаев. — Жили хорошо. Теперь нет у меня матери и отца, нет двух сестер — всех их задушила костлявая рука голода во время блокады. Нет в живых и любимого брата — он убит вражеской пулей на Карельском перешейке. Дом, в котором мы жили, превращен в груду развалин фашистскими бомбами и снарядами. Я буду мстить фашистам за раны родного города, за смерть моей семьи до последнего своего дыхания!

В этом выступлении, наиболее характерном для митинга, были выражены настроение и чувства каждого из нас.

Офицеры, сержанты, краснофлотцы разошлись по боевым постам. В этот последний час ожидания незаметную, но очень нужную работу выполняли агитаторы. Вот как об этом вспоминал потом в «Боевом залпе» один из лучших наших агитаторов командир орудия коммунист Виктор Протас:

«Говорить о том, что надо драться упорно и самоотверженно, мне было ни к чему. Каждый боец стремился к этому. Важно было, чтобы люди знали, как лучше действовать, чтобы понимали поставленную задачу.

Я рассказывал, куда будем стрелять, о значении района нашей цели в Гостилицах, где был расположен штаб и узел связи фашистского полка. Этот населенный пункт я знал, потому что был на передовой в свое время в качестве снайпера. Я разъяснял, что главное — не забыть ни одной мелочи, не допустить ни малейшей оплошности.

Замковым у меня молодой матрос Дербенев, которому предстояло стрелять впервые. Он заметно волновался. Я занялся с Ним особо, успокаивал, и это помогло».

Медленно сочился серый балтийский рассвет. Утро выдалось хмурым и туманным. Рваные свинцовые облака низко нависали над деревьями.

Я поднялся в боевую рубку. С постов на переднем крае докладывали, что густой туман затрудняет наблюдение за районами целей. От Проскурина пришло окончательное [206] уточнение: время первого залпа — 9 часов 35 минут. Мы были готовы открыть огонь в любой момент.

В 9 часов 10 минут я взял в руки микрофон громкоговорящей связи и обратился к бойцам:

— Товарищи! Наши снаряды должны разрушить опорный пункт в деревне Гостилицы. Соседняя с нами триста двенадцатая батарея капитана Бердникова имеет задачу разрушить второй опорный пункт в деревне Дят-лицы, а батареи двести одиннадцатая старшего лейтенанта Юдина и пятьсот восемнадцатая капитана Пашенова должны подавить огонь немецких батарей в районе деревни Сашино. Кроме того, слева от нас, в районе Мартышкино, Ораниенбаум будут действовать батареи четыреста шестого железнодорожного дивизиона и бронепоезда «Балтиец» и «За Родину», а справа, в районе Калище, будут бить врага орудия тридцать третьего отдельного дивизиона.

Товарищи! Войскам второй ударной и сорок второй армий приказано в десять часов сорок минут начать наступление на Ропшу и разгромить петергофско-стрельнинскую группировку врага севернее Роппш и Красного села. Артиллерийская поддержка частей второй ударной возложена на Ижорский укрепленный сектор. Бейте как следует, товарищи, фашистскую сволочь!

9 часов 30 минут. Туман почти рассеялся. Командую:

— Башни зарядить! Поставить на залп...

В боевой рубке сгустилась тишина. С волнением слежу за бегом секундной стрелки. С каждым ее скачком словно бы туже натягиваются нервы. И вот 9 часов 35 минут.

— Залп!

Привычный грохот. Привычное содрогание бетона и металла...

Башни работают, как хронометр, — без пропусков, без задержек. Так, по крайней мере, это воспринимается мною, в боевой рубке. А как дается эта строгая размеренность тем, кто находится на боевых постах — у орудий, в погребах, в агрегатных?

В первой башне командует Михаил Осипович Мельник. Перед третьим или четвертым залпом здесь перекосило полузаряд в заряднике на орудии младшего сержанта Протаса. Сколько раз стреляли, и не было ничего подобного, а тут как назло... Перекос не дает крышкам [207] зарядника полностью закрыться, а из-за этого прибойник не идет вперед. Еще секунда, другая, и орудие сделает пропуск. Но старшина Поленов мигом ныряет под зарядник и, подняв руки, оттягивает на себя его крышку. Несколько мгновений он покачивается, как бы примеряясь, нащупывая правильное положение тела, и, наконец, замирает, бросая Протасу:

— Включай рубильник!

Младший сержант, зажмурившись, включает рубильник. Ведь риск-то какой: прими Поленов неверную позу, ошибись на несколько сантиметров, и прибойник размозжит ему голову! Но Иван Петрович достаточно знает себя, чтобы не ошибиться. Прибойник с силой проталкивает полузаряд. Закрывается замок, и тут же хрипит ревун, покрываемый раскатом залпа. Пропуска не произошло, темп стрельбы не нарушен...

Во второй башне у Ивана Яковлевича Макарова тоже в разгаре стрельбы заминка. На орудии сержанта Попова зарядник остановился на полпути при подъеме. И почему такое случается именно во время самых ответственных стрельб, подготовка к которым ведется с тщательностью, исключающей, казалось бы, любое заедание? Но раздумывать над этим не время. Надо действовать. Положение спасает старшина комендоров, он же парторг, Афанасий Борисович Чуев. Старшина моментально представил себе, какой из многих десятков контактов мог разомкнуться и прервать движение зарядника. Пулей бросившись к шахте, он по тросу скользнул вниз, наощупь, не глядя, замкнул нужный контакт, и зарядник вновь плавно пошел вверх. И голос орудия прозвучал вовремя, слившись с общим громом залпа.

А дальше все идет нормально. Только секунды видят комендоры снаряд в башне, но успевают прочесть торопливые надписи, выведенные на металле мелом: «За муки ленинградцев!», «За моих детей!»

— Это Федоров написал, — узнают в башне.

Со штурвалом наводки слился Николаев. Он тоже мстит за свою семью. В подбашенном отделении за двоих работает краснофлотец Екимов. И ему есть за кого мстить: в Пскове, в оккупации, остались его отец и мать. Что стадо с ними?

В погребах людей не хватает. Но краснофлотцы Бачек и Круглов вдвоем справляются вполне. [208]

— Сегодня и снаряды кажутся легче, — говорит Круглов Бачеку.

Отлично работали у механизмов сержанты и краснофлотцы электромеханической части форта Кузин, Смолянков, Левин, Филиппов, Головин. У каждого здесь тоже свой счет к оккупантам. Младший сержант Сладков, обслуживающий один из агрегатов, знает, что гитлеровцы сожгли его дом и замучили 65-летнюю старуху мать. А краснофлотец Моцапей может только гадать, что стало с его близкими: он родом из Первомайска, пока что занятого врагом.

Каждый в эти предельно сжатые минуты с особой остротой ощущал, что, вкладывая свои усилия в точный, согласованный залп, он приближает час освобождения родного дома, час очищения советской земли от врага.

Об атмосфере, царившей на боевых постах, о деталях в поведении людей я, понятно, узнал позже, когда был дан отбой. Узнал я и о боевой работе наших соседей. Высокой успешностью отличалась стрельба 312-й батареи. Капитан Иван Николаевич Бердников и его помощник старший лейтенант Иван Яковлевич Саковский умело и точно управляли огнем. «Журавли» — так прозвали краснофлотцы открытые орудия этой батареи — давали дружные залпы. Как и у нас, у них не было пропусков, строго выдерживался темп огня. С большой похвалой командир отзывался о мастерстве, проявленном во время стрельбы лейтенантами Сибирцевым и Стародубом, старшиной Филипповым, сержантами Михайловым, Моисеевым и Вавилкиным, комендорами краснофлотцами Федоровым, Гагаркиным, Климкиным и Константиновым. Они буквально блеснули своей выучкой.

Стрельбу 211-й батареи, частично перебазированной в район деревни Пеники, противнику удалось засечь. Вскоре он открыл по ней ответный огонь. Несколько снарядов разорвалось совсем рядом с двориком, где стояло орудие старшины Гришенкова. На комендоров сыпались комья мерзлой земли, но они работали хладнокровно, не сбивая темпа. Краснофлотцы Соловьев и Пронин быстро стирали со снарядов землю и спокойно досылали их в казенник. Установщик краснофлотец Бондарев заботился лишь о том, чтобы поднятые взрывами земля и пыль не попадали на механизм прицела.

Единоборство с неприятельской батареей продолжалось [209] недолго: вскоре она была подавлена. И тогда орудия старшины Гришенкова и сержанта Светлова обрушили залпы на двигавшуюся по дороге колонну автомашин. Через несколько минут три автомашины были разбиты, пять повреждены, а вся колонна оказалась рассеянной. После этого батарея совершила огневой налет по плановой цели. Результат был превосходный. От корректировщиков поступил доклад: «Снаряды рвутся в районе цели. В расположении фашистов бушует море огня».

А над головами артиллеристов 211-й, шурша и пригибая воздушной волной верхушки деревьев, летели в район Гостилиц наши полутонные снаряды. Их взрывы были видны и слышны за десяток километров.

Как всегда во время боя, адов труд выпал на долю связистов. Взрывная волна и осколки от неприятельских снарядов рвали провода. И младший сержант Самойлов, краснофлотцы Шпак, Григорьев и Воскресенский, рискуя жизнью, быстро восстанавливали линии связи. У радистов работа не была столь рискованной, но и она требовала огромной выдержки и высокого мастерства. И эти качества в полной мере проявили сержанты Балагуров и Боцев, краснофлотцы Борисов и Скобин.

Когда первый огневой налет, которым началась артиллерийская подготовка, был окончен, я по громкоговорящей связи известил боевые посты, что, по сообщениям корректировщиков и наблюдателей, наша стрельба была весьма успешной, и, поблагодарив бойцов и командиров, призвал их с такой же самоотверженностью обеспечить следующий удар по врагу.

В налете участвовали 24 батареи первой артгруппы. Этим внезапным массированным ударом были уничтожены штабы и опорные пункты фашистов в районе Гостилиц, Дятлиц и Ропши. Немалый урон врагу нанесли и те батареи Ижорского сектора, которые не участвовали в общей артиллерийской подготовке, а вели огонь по указанию командующего артиллерией 2-й ударной армии по узлам дорог и населенным пунктам Глобицы, Керново и Копорье.

Спустя полчаса после первого налета начался второй — форт продолжил свою огневую атаку. Наши снаряды накрывали артиллерийские и минометные батареи, сокрушали [210] инженерные сооружения, наносили потери живой силе врага.

В 10 часов 40 минут я скомандовал «Дробь!». И в это мгновение, когда над всем фронтом повисла оглушающая тишина, в атаку пошли полки 2-й ударной армии. Находившийся на передвижном наблюдательном пункте старший лейтенант Юрий Кузнецов передавал по радио с переднего края:

— Вперед пошли танки! За ними идут пехотинцы в белых маскхалатах... Бегут. Кричат «ура!». Они захватили первую траншею и продвигаются вперед!..

О том, что происходило в те часы в стане врага, лучше всего может рассказать полученная нами запись радиоперехвата.

«9 часов 45 минут;

Началось артиллерийское наступление русских!

9 часов 47 минут. В сети артиллерийских батарей:

— Бешеный огонь на моем участке! Немедленно приготовить огонь на подавление батарей... Торопитесь! В сети минометных батарей:

— Внимание! Наши пехотинцы на моем участке покидают линию. Старший лейтенант тяжело ранен. Прошу огонь...

В сети батальонов:

— Артиллерийский огонь русских огромной силы. Большой урон от пушек. Убито четыре человека, ранено пятнадцать. Прошу огонь по квадратам... Связь с минометами потерял... Почему наши не стреляют?..

— Внимание! Русская пехота пошла в наступление, торопитесь с артподдержкой по квадратам... Чрезвычайное сообщение: русские прорвались силой до полка с танками, мы вынуждены отступить. Прошу выслать заградительные резервы...

— «Иваны» силой до полка с шестью танками теснят наши резервы, стык на окраине леса сто восемьдесят метров восточнее Варвароси, селение оставлено нами.

— Приказ во что бы то ни стало удерживать позиции! Из Жеребятки идут два свежих батальона!.. Держитесь!..

— Доношу обстановку: русские вводят свежие резервы в район прорыва. Мы вынуждены отступить на вторую линию. Старший лейтенант Людвик убит, в районе танки. Отделение РАК оставило свои орудия между Перелесьем и Варвароси. [211]

— У русских шесть танков, у нас три бронемашины. Прошу поддержки!»

Ну, а мы поздравляли друг друга, узнав, что танковая рота Героя Советского Союза старшего лейтенанта А. И. Спирина во главе частей 131-й дивизии с ходу ворвалась в деревню Порожки. Первый порог в обороне врага был взят! Название деревни в данном случае было прямо-таки символичным.

В наступлении

Орудия еще не успели остыть после стрельбы, а коммунисты батареи уже собрались в ленинской комнате. Афанасий Чуев открыл внеочередное партсобрание.

— Ко мне поступило шесть заявлений от наших бойцов с просьбой принять их в партию, — объявил он. — Вот что пишет в своем заявлении краснофлотец Иванов: «У меня в Ленинграде погибли отец и две сестры. Мое сердце полно ненависти к фашистским убийцам. Прошу принять меня в члены Коммунистической партии. Хочу сражаться коммунистом. Не пожалею ни сил, ни крови, чтобы оправдать доверие партии. Буду беспощадно мстить гитлеровцам за раны любимого города».

Обсуждение заявлений было недолгим — каждого, написавшего их, все хорошо знали. За всех шестерых проголосовали единогласно...

Кстати сказать, в первый день боя на форту было подано 35 заявлений о приеме в партию.

После коммунистов ленинской комнатой завладели комсомольцы. И у них было что обсудить. Комсорг батареи младший сержант Петр Гусев прочел письма, которые предлагалось от имени комсомольской организации послать родителям краснофлотцев Смелякова и Дербенева, отлично проявивших себя в бою. Потом рассмотрели просьбу комсомольцев Бачека, Дербенева и Яблокова дать им рекомендации для вступления кандидатами в члены партии. Просьбу эту собрание решило удовлетворить.

Редколлегия тем временем готовила выпуск боевых листков, где рассказывалось о бойцах, отличившихся во время артподготовки, сообщались первые сведения о результатах нашего удара и об успехах наступающих войск.

Но тут снова прозвучала команда «К бою!». Мы получили [212] приказ вести внеплановый огонь по ожившим батареям владимирско-настоловской группировки.

Как ни ошеломили противника наша утренняя артиллерийская подготовка и внезапное наступление войск 2-й ударной, это вовсе не было «игрой в одни ворота». Два года держали немцы здесь свою оборону, не переставая совершенствовать ее. И уже одно это говорило о том, что они считались с возможностью нашего наступления. После же перелома в ходе войны, после неслыханных поражений под Сталинградом и Курском они, естественно, еще больше ожидали проявления активности с нашей стороны и здесь, на ораниенбаумском плацдарме. К тому же не следует забывать, что мы имели дело с лучшей армией Западной Европы, превосходно подготовленной в профессионально-военном отношении. Поэтому, несмотря на растерянность, вызванную шквалом тяжелых снарядов, сокрушавших считавшиеся неприступными оборонительные сооружения, батареи и узлы связи, несмотря на нарушенное управление войсками, противник с первых же минут боя открыл ответный артиллерийский огонь. И батареям Ижорского сектора, расположенным подобно 211-й ближе, чем мы, к переднему краю, пришлось нелегко.

Правда, оперативная и тактическая внезапность, а также тщательность подготовки к наступлению помогли нашим артиллеристам выиграть все поединки, возникавшие в тот момент в ходе контрбатарейной борьбы. Но спустя некоторое время после окончания артподготовки заговорили те неприятельские батареи, которые молчали из-за нарушившегося управления, и те, что оправились после полученного удара. К тому же вражеская пехота, придя в себя, оборонялась с ожесточенным упорством.

Словом, сражение разгоралось тяжелое, и нужда в нашем огне вскоре возникла вновь. Хорошо, что, готовя нас к операции, командование предвидело именно такой ход вещей. Силы и возможности противника были взвешены очень трезво, без какой-либо недооценки. И мы были готовы к дальнейшему огневому содействию войскам, прогрызавшим оборону врага. Повторный сигнал «К бою!» мы ждали, были готовы к нему.

Отгремела и эта стрельба. Снова посты донесли о том, что огонь наш был эффективен.

После обеда мне доложили, что младший сержант [213] Васенков нарушил дисциплину. Это могло бы вызвать возмущение, если б дело не было в следующем. Моряк заболел. Еще накануне врач направил его в госпиталь. Но, узнав о предстоящем бое, Васенков в госпиталь не пошел и старался избегать посторонних глаз до самой боевой тревоги. А по тревоге он занял место на своем боевом посту.

В иной обстановке я бы отчитал сержанта и отправил его на лечение. Но слишком большим событием в нашей жизни был начавшийся сегодня бой. Поэтому я позвонил врачу и, выяснив, что болезнь не заразная и здоровью самого Васенкова серьезно не угрожает, разрешил ему остаться на батарее.

Едва был разрешен этот небольшой конфликт, как в блоке у нас появились член Военного совета Ленинградского фронта генерал-майор А. А. Кузнецов и член Военного совета флота контр-адмирал Н. К. Смирнов. Сопровождал их полковник Г. Н. Вишневский. Политработники совершали обход батарей. Они побеседовали с моряками, рассказали о том, как развивается наступление, с какой самоотверженностью сражаются наши соседи. Услышали мы от них похвальные слова и в свой адрес.

В 23 часа мы собрали бойцов на политинформацию. Вести, которые им сообщили, были радостными. Наши танкисты и стрелки не остановились в Порожках. Продолжая наступление, они захватили деревню Зеркино, а к исходу дня ворвались в Гостилицы. В этот успех были вложены и наши силы — ведь именно туда посылали мы свои снаряды. После этого гостилицкие укрепления не смогли стать серьезной помехой на пути танкистов.

Всего же за этот день береговая и корабельная артиллерия первой группы провела 131 стрельбу, выпустив 2957 снарядов от 76- до 305-миллиметрового калибра.

15 января. Боевой работы у первой артгруппы не убавилось. С утра три железнодорожные и одна береговая батареи вели огонь по плану разрушения важных оборонительных сооружений противника в полосе наступления 42-й армии. Из 251 запланированной к разрушению цели разрушено 169. Войска 42-й армии из района Пулкова начали наступление, стремясь соединиться со 2-й ударной.

Поддерживая наступление, часть артиллерии Ижорского [214] сектора вела огонь по 13 батареям, а также узлам дорог и резервам противника. Две береговые батареи действовали на западном направлении по плану командира 71-й отдельной морской стрелковой бригады. Их ударом была рассеяна колонна фашистов в районе деревни Глобицы.

Большой урон врагу нанесла в этот день 101-я морская железнодорожная артиллерийская бригада. В полосе 42-й армии ее орудия выпустили около 7 тысяч снарядов по вражеским позициям и укреплениям.

Не сидели без дела и красногорцы. Наша флагманская била по району деревни Варвароси, где особенно упорно сопротивлялись гитлеровцы. И на этот раз мы сумели добиться точных попаданий. Армейцы с благодарностью отзывались о нашем огне. Но больше любой благодарности нас обрадовало поступившее ночью известив, что деревню взял батальон лыжников. Нам удалось облегчить ему эту задачу. Выходит, стреляли не зря.

Вечером Федор Васильевич Кирпичев, проводя политинформацию был поставлен в тупик. Хотел назвать отличившихся — и не смог. Все моряки действовали безупречно, и невозможно было выделить кого-либо из них.

16 января. Утром меня вызвал майор Коптев.

— Сегодня у вас большой работы не предвидится, — сказал он. — Линия фронта отодвинулась. Собирайтесь-ка в район Гостилиц — мы туда отправляем группу командиров, хотим зафиксировать результаты нашего огня. Да и на батареях людям будет полезно послушать очевидцев. Это у них дух боевой поднимет. Пономарев справится без вас, если что?

— Конечно, справится. Он подготовлен к управлению огнем по любым целям.

— Тогда счастливого пути!

И вот на нескольких машинах мы приблизились к бывшему переднему краю нашей обороны — туда, где еще пару дней назад можно было пробираться только пешком, принимая все меры предосторожности. Навстречу нам двигалась группа из нескольких десятков пленных, сопровождаемых одним молодым бойцом.

Жадно вглядывался я в лица немцев, пытаясь прочесть на них отпечаток той уверенности и силы, что довела [215] их до стен Ленинграда, до предместий Москвы, до берегов Волги и кавказских перевалов. Но ничего подобного я рассмотреть не смог. Вспомнилось, как два с половиной года назад мы на Бьёрке взяли в плен двух фашистских разведчиков. Те поначалу действительно держались надменно, свысока, будто плен их — досадное недоразумение и скоро, наоборот, мы у них будем в плену. А сейчас я видел грязных, изможденных людей, закутанных в какую-то рвань, с лицами, выражавшими полную примиренность со своей судьбой. В глазах их можно было прочесть даже нечто вроде удовлетворения: «Слава богу, для нас весь этот ужас кончился!»

Честное слово, в этот момент к ним невозможно было испытывать злого, мстительного чувства. Наоборот, было даже как-то обидно: и эти вот жалкие людишки продержали нас два с лишним года взаперти на ораниембаумском пятачке! Но тут же я подумал, что вид поверженного врага не должен вводить в заблуждение относительно сил, которыми он обладал до поражения. Шофер наш, притормозивший машину, чтобы мы получше рассмотрели пленных, пробормотал:

— Ишь, гады, притихли. Скоро всех вас под орех разделаем.

С каждым километром таких групп, конвоируемых одним-двумя бойцами, становилось все больше. Там, где проходил передний край неприятельской обороны, мы вновь затормозили. Здесь уже были видны результаты нашей работы. Все вокруг перепахали разрывы тяжелых снарядов. Из вздыбленной земли торчали бревна, припорошенные снегом, и обрывки колючей проволоки. Это было все, что осталось от блиндажей и дзотов. Поодаль похоронная команда собирала в одно место трупы гитлеровцев. К нам подошел старшина команды.

— Вы бы посмотрели, — сказал он, — как эти звери обходятся со своими покойниками. У кого пальцы отрезаны, у кого челюсти выбиты. Это те, кто уцелели, охотились за золотом — кольца, зубы.... Тьфу, смотреть тошно.

Мы все-таки вылезли из машин и посмотрели: старшина ничего не преувеличил.

Снова тронулись в путь и вскоре опять остановились: в стороне от дороги виднелась вражеская батарея. Мы [216] пошли осмотреть ее. Без труда удалось установить, что, застигнутые нашим огнем врасплох, артиллеристы не успели сделать ни одного выстрела. Пушки были заряжены. Около одного из орудий лежал сраженный осколками расчет — шесть солдат. Прислуга остальных пушек, видимо, покинула огневую позицию, не выдержав обстрела.

Мы не просто осматривали результаты своей работы. У одного из офицеров-разведчиков был фотоаппарат. Все наиболее интересное и значительное он фотографировал. Несколько раз мы замеряли воронки, оставленные снарядами. Хотелось порадовать комендоров не только пересказом виденного, но и точными цифрами, беспристрастно свидетельствующими об уроне, причиненном врагу.

Вскоре мы подъехали к Гостилицам, которые до этого видели лишь немногие из нас, да и то в бинокли и стереотрубы. По дороге к деревне, видимо, беспорядочно отступали фашисты. Вокруг валялось много еще не убранных трупов. На окраине села вздыбились буквально вывернутые из земли остатки блиндажей. Кое-где бревна еще дымились. Склонив ствол к земле, стояло разбитое орудие.

Сама деревня была изрыта громадными воронками. И снова в глаза бросалось обилие трупов в грязно-зеленых шинелях. Возле одного из домов стояла машина с чемоданами, коврами, перинами, кухонной утварью. Я вспомнил покорные глаза пленных. Видно, совсем иным огнем горели они, когда за несколько часов до плена грузилось в машины награбленное добро...

Мы отыскали дом, в котором помещался полковой штаб. Рядом безжизненно висели телефонные провода. Сруб порядком обгорел. Но внутри все было цело. Гитлеровские офицеры не успели даже увезти или уничтожить секретные документы. Мы нашли в блиндаже под домом папки, карты, схемы. Для наших разведчиков эта находка оказалась приятным сюрпризом.

За южной околицей Гостилиц мы вновь наткнулись на разбитую батарею. Отсюда мы и решили повернуть назад. Дальше наши орудия в этом направлении не стреляли. Постояв и послушав доносившуюся с юга артиллерийскую канонаду и треск ружейно-пулеметной перестрелки, мы сели в машины и двинулись домой.

Вечером в ленинской комнате собрались все свободные бойцы батареи. Как можно подробнее я описал им [217] все виденное. И окончательно убедился, что ездил к Гостилицам не зря. Какое впечатление произвело все это на людей! Как радостно было услышать им из первых уст о своем вкладе, в боевой успех, зримо представить себе, какие потери понесли фашисты от их ударов!

— Ну, а что у нас нового? — спросил я Кирпичева после беседы с моряками.

— Стреляли один раз в красносельском направлении. Корректировщики донесли, что успешно.

— Знаю, Пономарев уже доложил. А на других участках как? Что о наступлении говорят?

— Информировали нас, что дела идут неплохо. Вторая ударная и сорок вторая продолжают расширять прорыв. Красносельско-ропшинская группировка — под угрозой окружения.

Далее Федор Васильевич рассказал, что морская артиллерия и сегодня получила высокую оценку общевойскового командования. Флотские батареи хорошо поддерживали наступающие войска, подавляя активность владимирско-настоловской артиллерийской группировки немцев, сокрушая узлы сопротивления, громя подходившие к фронту резервы врага. На нашем плацдарме в этот день особенно интенсивно действовали железнодорожная батарея лейтенанта Проскурова, береговая батарея капитана Симакина и бронепоезд «За Родину». Доброго слова опять заслужили связисты, самоотверженно восстанавливавшие поврежденные линии под артиллерийским и минометным огнем.

Рассказав все это, Кирпичев вздохнул:

— А для нас работа на днях, может, кончится. Это, конечно, хорошо — на то оно и наступление. Но боюсь, люди рапорты понесут: в войска проситься станут. Что нам с тобой, товарищ командир, отвечать? Сидите, мол, смотрите, как другие воюют, а вы уже отвоевались? Это на настроение знаешь как повлияет! Боюсь, и на дисциплине скажется.

— Не преувеличивай, товарищ Кирпичев, — возразил — Конечно, огорчатся люди, что им своими руками фашиста добивать не придется. Но мы-то с тобой на что? А коммунисты, комсомольские активисты, агитаторы?! Всю эту силу надо направить на разъяснение, что, во-первых, пока не кончилась операция, мы снижать готовности не имеем права. Противник перед нами, сам знаешь, [218] не слабак. Вдруг он где-нибудь контратакует, прорвется, а мы вовремя огня открыть не сумеем? И, во-вторых, северный берег. Пока враг там сидит, держит залив под обстрелом, война для нас не кончилась. Еще придется пострелять.

— Что ж, логично, — согласился Федор Васильевич. — Завтра же и начнем эту работу.

— Начинать можно. Только не торопись чересчур. Завтра-то, наверное, еще стрельнем...

Ленинградский салют

17 января мы все-таки стрельнули. Красная Горка, железнодорожные артустановки и бронепоезда вели огонь на подавление семи немецких батарей, обстреливавших Ленинград и позиции наступающих войск. Батареи были приведены к молчанию. Особенно активно проявил себя «Балтиец»: в дополнение к сделанному он еще нанес удар по узлу дорог в районе Ропши. Высокой похвалы заслужила и железнодорожная батарея капитана Шпилева, моего однокашника по училищу.

С фронта пришли хорошие вести: в прорыв введена подвижная группа 2-й ударной армии, состоящая из танковой бригады и самоходно-артиллерийского полка, что несколько ускоряло продвижение войск вперед.

18 января флагманская не стреляла. Слишком далека стала линия фронта. В бой был введен второй эшелон 2-й ударной армии в составе двух стрелковых дивизий. В не прекращавшейся контрбатарейной борьбе Ижорский сектор представляли главным образом орудия на железнодорожных транспортерах и неутомимый «Балтиец».

19 января у нас опять не прозвучала команда «К бою!». Вероятность того, что нам еще когда-либо придется стрелять в сухопутном направлении, стремительно приближалась к нулю. Однако все мы не ослабляли работу, направленную на поддержание высокой боевой готовности и четкого воинского порядка. А первая артиллерийская группа еще продолжала вносить свой вклад в наступление. Ижорский сектор за эти сутки провел 17 боевых стрельб, обрушивая снаряды на узлы коммуникаций и колонны отступавших частей врага. Наши посты докладывали, что на петергофском участке разрозненные неприятельские подразделения начали сплошной отход, а в [219] районах, занятых еще противником, видны сильные взрывы и пожары.

Днем мы собрались на митинг: по радио передали приказ Верховного Главнокомандующего, в котором говорилось:

«Войска Ленинградского фронта, перейдя в наступление из районов Пулково и южнее Ораниенбаума, прорвали сильно укрепленную, глубоко эшелонированную долговременную оборону противника и за пять дней напряженных боев продвинулись вперед на каждом направлении от 12 до 20 километров и расширили прорыв на каждом участке наступления до 35—40 километров по фронту..,»

Было чему радоваться, слушая приказ: уж если об этих успехах объявляют на весь мир, значит, они завоеваны надежно.

На митинге мы услышали и такие новости. 42-я армия утром ввела в бой второй эшелон. 2-я ударная дралась на подступах к Ропше и Кипени — населенным пунктам, которые еще совсем недавно воспринимались нами как далекий неприятельский тыл, лежавший вне нашей досягаемости.

В тот же вечер радио донесло из Москвы раскаты салютных залпов в честь прорыва обороны врага.

А ночью стало известно, что несколько часов назад освобождены Ропша и Красное село, что войска обеих наших армий соединились в районе Русско-Высоцкого, образовав сплошной фронт наступления. Неприятельская группировка в районе Петергофа и Стрельны оказалась отрезанной от своих частей.

20 января. Стрелять продолжали лишь те батареи сектора, которые имели колеса и могли двигаться по железнодорожным путям, или же береговые батареи, расположенные у бывших границ ораниенбаумского плацдарма. Например, 211-я, передислоцированная перед началом наступления. В этот день была полностью разгромлена петергофско-стрельнинская группировка.

Наконец-то наш славный пятачок перестал быть пятачком! Закончила свое существование «Лебяжьенская республика» — осажденный клочок Советской земли. Она снова, как и положено ей, слилась с великим целым — с территорией всей страны. И первыми, кто должен был материализовать это слияние, оказались бойцы 486-го отдельного [220] железнодорожного восстановительного батальона: они приступили к разминированию шоссейной дороги Ораниенбаум — Петергоф — Стрельна. И право, сразу было как-то трудно по достоинству оценить тот знаменательный факт, что Ижорскому сектору наряду с боевой работой пришлось взяться за созидательный труд.

И еще одна радостная весть: Волховский фронт, принимающий участие в операции, овладел Новгородом. И все это, вместе взятое, означало, что фланговые группировки 18-й немецкой армии, входящей в состав группы армий «Север», были разгромлены. Таким образом, как стало нам понятно позже, появились условия для наступления по всему фронту — от Финского залива до озера Ильмень.

21 января. Закованные в стальной панцирь паровозы потащили оба бронепоезда и транспортеры 406-го дивизиона от Ораниенбаума к станции Калище. Эти посланцы Ижорского сектора еще могли следовать за армией. Ну, а нам пришла пора подвести некоторые итоги. Они были внушительны. За неделю, прошедшую с начала операции, ижорцы провели 153 боевые стрельбы, более ста раз подавляя неприятельские батареи, двенадцать раз вызвав крупные взрывы, разрушив десятки дотов и дзотов, рассеяв два батальона, следовавших в автоколоннах. Число уничтоженных солдат и офицеров врага измерялось сотнями.

О силе огня береговых батарей свидетельствовали пленные (некоторые их показания прочитали нам). Вот что говорил унтер-офицер, взятый в плен 15 января:

«Артиллерийская подготовка была невиданной силы. Я находился на наблюдательном посту нашей батареи, когда начали накрывать нас снарядами. Мы скрылись под бетонированными казематами, но русские снаряды настигали нас и здесь. Мои товарищи все погибли...»

Радист 914-го артиллерийского дивизиона старший ефрейтор показал на допросе: «Это был совершенный разгром. Наша третья батарея не сумела оказать никакого сопротивления. Она сразу же была подавлена. Солдаты в большинстве были убиты».

Наступление продолжалось. И уже не только корабельная и береговая, но и железнодорожная артиллерия [221] не участвовала в нем: она не могла продвигаться вслед за войсками из-за разрушенных путей и мостов.

24 января, в день, когда были освобождены Пушкин и Павловск, флотское командование получило телеграмму от Наркома Военно-Морского Флота. Николай Герасимович Кузнецов писал в ней:

«В боях по прорыву блокады Ленинграда особо хорошо себя показали артиллерийские дивизионы под командованием Б. М. Гранина, Н. 3. Волновского, Г. И. Барбакадзе, С. И. Жук, С. Ф. Крайнева, Г. В. Коптева.

За отличную работу командирам и бойцам дивизионов объявляю благодарность и о ваших успехах докладываю правительству».

Этой телеграммой как бы подводился окончательный итог боевым действиям флотских артиллеристов в наступательной операции под Ленинградом и Новгородом.

Через день торжествующий голос Левитана объявил приказ Верховного Главнокомандующего войскам Ленинградского и Волховского фронтов и Краснознаменному Балтийскому флоту. Радио донесло из Москвы раскаты двенадцати залпов из ста двадцати орудий. А 27 января в частях зачитывался приказ Военного совета Ленинградского фронта, где говорилось:

«В итоге боев решена задача исторической важности: город Ленина полностью освобожден от вражеской блокады и от варварских артиллерийских обстрелов противника...» В приказе объявлялась благодарность за отличные боевые действия всем войскам фронта и балтийцам, участвовавшим в боях за освобождение города от блокады.

В самом Ленинграде этот день был необычным. Давно здесь не было такого праздника. Вечером над городом раскатилась канонада. Грохот, ставший привычным каждому ленинградцу за 900 дней осады. Но нынче он звучал как весенний гром, возвещавший радость жизни и обновление природы. И люди, вышедшие, несмотря на мороз, на улицу, со слезами на глазах смотрели, как в мглистом небе рассыпаются соцветия ракет. Гремел первый ленинградский салют. Двадцать четыре залпа из трехсот двадцати четырех орудий.

Люди на улицах обнимались, целовались, не стесняясь своих слез. Салют славил мужество, несгибаемую

[222 [силу духа всех живых и мертвых. Он торжественно объявлял: павшим — слава, живым — жить и бороться.

Все мы понимали и чувствовали, что в нашей военной судьбе перевернута очень важная страница. Было ясно, что впереди — облегчение материальных условий жизни и упрощение боевых задач, стоящих перед фортом. А вместе с тем и неудовлетворенность малым объемом дел, не соответствующим духовному подъему, стремлению к более активной борьбе. Исчезал тот важнейший нравственный стержень, который придавал значимость нашим делам в наших же собственных глазах: необходимость защищать Ленинград ют обстрелов, обеспечивать его устойчивое сопротивление осаде. Словом, приближались те трудности, которые беспокоили Кирпичева еще в первые дни наступления. И хотя я знал, как противостоять им, когда речь шла о батарее, труднее было подавить противоречия в себе самом. Когда-то, на Бьёрке, я испытывал такое и представлял, как нелегко примириться с мыслью о невозможности оказаться там, где идут жаркие бои.

Но пока эти сложные чувства затмевались радостью. Такие будничные дела, как лечение перетруженной за дни боев техники, тщательный анализ проведенных стрельб и подробный разбор действий каждого бойца, окрашивались праздничной приподнятостью газетных статей, посвященных Красной Горке, благодарственными письмами, приходившими на форт из Ленинграда. Вокруг них проводилась большая работа дружными усилиями политаппарата, партийного и комсомольского актива, агитаторов.

29 января и 5 февраля состоялось награждение красногорцев: свыше 150 человек получили ордена и медали. Принял и я из рук коменданта сектора коробочку с орденом Красного Знамени. Признаться, не ожидал я, что мое участие в операции будет оценено так высоко.

С Ленинградом установилась связь по суше. Сначала пошли по шоссе машины. Потом, как в былые добрые времена, заработала железная дорога. Впрочем, об этих временах, былых и добрых, когда от Балтийского вокзала одна за другой бежали на Петергоф электрички, набитые веселыми лыжниками, напоминало не многое. [223]

Движение вначале было нерегулярным. Ходили только паровики, тащившие товарные составы с воинскими грузами. Но на станции «Краснофлотск», обслуживавшей Красную Горку, стало много оживленнее.

Сам же путь на Ленинград изменился до неузнаваемости. Проехав по нему раз, я все время ловил себя на мысли, что оказался в местах, где никогда до этого не был. Ни одного станционного строения, ни одного целого дерева. Расщепленные или опаленные огнем стволы, груды развалин на месте деревень — таким было все побережье от Ораниенбаума до Ленинграда.

Многие бойцы и офицеры форта побывали в городе. Все они, возвращаясь, рассказывали об ужасах и страданиях, выпавших на долю их родных или знакомых, о невероятных испытаниях, которым подверглись ленинградцы. И как бы хорошо мы ни представляли все это, рассказы сослуживцев каждый раз заставляли нас вновь и вновь поражаться стойкости людей, выдержавших кошмар безжалостной осады.

Теперь к нам стали регулярнее приходить письма. И новости, долетавшие из городов, деревень и с фронтов, стали занимать большее место в нашей жизни. Все отчетливее виделся победный исход войны. И все сильнее зудели руки: так хотелось самим приблизить этот счастливый час!

К командованию форта все чаще стали поступать рапорты, где наиболее нетерпеливые просили перевода в состав действующей армии — на любой участок фронта, на любую специальность. Но времена изменились. Если полтора-два года назад на батареях считали возможным оставить минимум людей, едва обеспечивающий способность вести огонь, то теперь пополнение войск стрелками не встречало прежних затруднений. А квалифицированные артиллеристы береговых батарей стали цениться куда выше. И на рапорты ложилась неизменная резолюция: «Отказать. Будет использоваться по специальности».

Все чаще у нас заходили разговоры, что скоро, наверное, стационарные батареи сектора начнут передислоцировать на запад. И случилось это куда быстрее, чем мы предполагали. 1 февраля пришел приказ о демонтаже 211-й; батареи и переводе ее на новое место. Выполнение приказа не затянулось. Через девять дней я уже [224] прощался с Федором Харлампиевичем Юдиным, Батарея его включалась в состав 170-го отдельного артиллерийского дивизиона, командиром которого был назначен подполковник Леонид Петрович Крючков — старый знакомый, под началом которого я встретил войну. Дивизион входил в состав только что созданной новой военно-морской базы.

Вот ведь как оборачивались дела! Юдин возвращался в подчинение к своему первому командиру. Батарея возвращалась на свои прежние позиции, которые ей пришлось оставить в сорок первом году. Выходило, что начинается второе, после предвоенных лет, развертывание береговой артиллерии в средней и западной частях Финского залива. Знаменательные наступали события! И они несколько охлаждали пыл чересчур горячих голов, хотевших в бой немедленно, сию минуту, помогали обрести душевное равновесие тем, кто опасался встретить окончание войны в бездеятельности. л

Но если снималась с места 211-я, если такие же перспективы открывались и перед другими стационарными батареями открытого типа, то сам форт, увы, был лишен способности к перемещениям. Красной Горке с ее флагманской батареей предстояло застать окончание войны там же, где она ее встретила. А мне в те дни так вспоминался Бьёрке! Новое назначение Крючкова, перемещение Юдина особенно оживили память об острове, где вместе мы приобретали свой первый боевой опыт.

Было совершенно ясно, что скоро береговые артиллеристы вновь обоснуются на Бьёрке. За батарею там я готов был оставить и неуязвимые стальные башни в бетонном блоке, и грозную мощь двенадцатидюймового калибра. Но рассудок говорил о том, что путь к островам Выборгского залива лежит через разгром противника на Карельском перешейке. Мало того, не одержав этой победы, нельзя было полностью гарантировать безопасность Ленинграда и Кронштадта, наших морских коммуникаций на Красногорском рейде от неприятельского артиллерийского огня. Значит, надо было ждать такой операции. Ждать с верой в то, что участие в ней Красной Горки понадобится обязательно.

Это и прибавляло нам сил, побуждало не снижать усердия в учебе, в поддержании ежеминутной готовности к бою. [225]

Глава шестая.
Зори победы

Пушки смотрят на Север

В конце февраля Григорий Васильевич Коптев собрал командиров батарей и других подразделений форта и объявил:

— Как вы знаете, товарищи, обстановка у нас на участке заметно улучшилась. Непосредственной угрозы с суши больше не существует. Поэтому комендант Ижорского сектора по-новому поставил боевую задачу перед нашим отдельным дивизионом. Мы обязаны подавлять артиллерийские батареи и прожекторы противника на северном берегу Финского залива. Это главное. Затем не допускать обстрела нашего побережья кораблями противника, поддерживать противодесантную оборону Ижорского укрепленного сектора, острова Котлин и Кронштадтских фортов. Быть готовыми к поддержке дозорных катеров, к противокатерной обороне Кронштадта и к огневому содействию войскам двадцать третьей армии на Карельском перешейке. И, наконец, силы гарнизона форта должны оборонять свой участок, не допуская диверсионных действий против наших объектов. Вопросы есть?

— Есть! Когда немцы у нас под боком были, они побережье с моря не обстреливали, десанты не высаживали. Сейчас они на это и вовсе не пойдут — условия не те. Зачем же нам ставят задачу, которую не придется решать? [226]

— А вы что, — возразил Коптев, — можете дать гарантию, что противник, терпя поражение на одном участке, не попытается проявить активность на другом? Вопрос считаю по меньшей мере неуместным. Я собрал вас не обсуждать приказ, а чтобы вы выслушали и решили, как лучше выполнить его.

Конечно, такая постановка вопроса была единственно правильной. Но понятно и то, что мы не могли всерьез ожидать появления неприятельских кораблей в Финском заливе или попыток нападения с суши на обороняемые нами объекты. Немцы были отброшены на запад к рубежу реки Наровы. Правда, Большой Тютерс и Гогланд еще находились в их руках. Но что, кроме потерь, дало бы им применение кораблей у наших берегов? Обсуждая между собой перспективы нашей дальнейшей боевой работы, мы сходились на том, что единственным реальным объектом для нас остается противник на Карельском перешейке.

Там, на перешейке, линия фронта проходила по реке Сестре. На переднем крае обороны противник имел три пехотные дивизии, а до шести дивизий держал в резерве, К востоку от мыса Инониеми у него по-прежнему находилось несколько артиллерийских батарей, способных помешать своим огнем движению наших кораблей от Кронштадта к выходу из залива. По сведениям разведки, все северное побережье было укреплено в противодесантном отношении. У южного входа в Бьёрке-зунд несли дозор группы сторожевых и торпедных катеров. Оттуда они не раз пытались выходить и на наши коммуникация. Не. бездействовала и авиация врага. Она вела систематическую разведку, вылетала на перехват наших самолетов в горле Финского залива.

Словом, сектор обстрела нам сократили ровно наполовину — он теперь составлял 180 градусов, и мы готовились обрушить всю огневую мощь на батареи и укрепления Карельского перешейка. Наши орудия теперь постоянно смотрели на север.

С очищением восточной части залива ото льда началось оживленное движение наших кораблей. Неприятельские батареи не замедлили проявить активность. И тут же получили сокрушительный отпор со стороны артиллеристов Красной Горки.

Стреляли мы в ту пору часто. Разными способами. [227]

И уже сам по себе этот факт помогал нам вести работу по поддержанию у людей хорошего боевого настроения, ощущения того, что ратный их труд не второстепенен, а существен и необходим.

С фронтов шли добрые вести. Большую радость вызвало сообщение о боях на подступах к Севастополю. Я писал, с каким горьким чувством восприняли мы в свое время оставление нашими войсками столицы Черноморского флота. А теперь приближался час ее освобождения. Для нас, моряков, это было чем-то большим, чем просто взятие крупного города. Не столько умом, сколько сердцем мы воспринимали это как новое свидетельство прочности и значимости побед, которыми ознаменовалась начало 1944 года.

В те дни батарейцы работали с особым воодушевлением. Помню, как в ночь на Первое мая заняли мы места по боевой тревоге. Из Кронштадта на запад выходил большой, конвой. Судя по всему, для противника это не было неожиданностью. Прильнув к визиру, я видел, как на северном берегу то в одном, то в другом месте вспыхивали прожекторы и водная поверхность в их лучах искрилась рыбьей чешуей. Но вот в районе Вахнола мелькнула красноватая вспышка залпа. Дальномерный пост сержанта Седова сразу же засек ее, и на батарею были переданы точные координаты цели. Я подал команды на установку прицела и целика.

А залив тем временем выстилался серыми клубящимися полосами — начали работать катера-дымзавесчики. Лезвия прожекторных лучей вязли в этих полосах, не в силах пробить их насквозь. Несмотря на всю привычность этой картины, нельзя было не заметить ее сказочной, феерической красоты. Но все связанное с эмоциям я и с красотой оставалось где-то в подсознании. Глаза искали то, что должно было вот-вот появиться. И они появились — высокие столбы белой, вспененной воды. Их, понятно, увидел не только я. Краснофлотцы Голиков и Паршенко, стоявшие за дальномером, моментально перевели увиденное в единицы количественных измерений. Голиков доложил:

— Всплеск снарядов левее двадцать тысячных от головного корабля!

Как раз в этот момент загорелись лампочки, докладывая о готовности башен к залпу. [228]

— Залп!

После третьего нашего залпа противник не подавал больше признаков жизни. Корабли, не получившие ни одного попадания, продолжали двигаться на запад. Вскоре полыхнули зарницы выстрелов в районе Алипумолла. Но и на этот раз дальше пристрелки дело у противника не пошло. Через две минуты после первой вспышки наши снаряды уже буравили воздух над заливом. Замолчала и эта батарея.

В 1 час 4 минуты заговорила дальняя батарея в районе Сейвисте. Она пыталась поразить корабли, уже начавшие входить в Батарейную бухту. Чтобы привести неприятеля к молчанию, нам понадобилось четыре дальнобойных снаряда. За ночь эта батарея оживала дважды, открывая огонь по бухте. И оба раза мы заставляли ее умолкать.

На рассвете враг предпринял акт мести за свои неудачи — на форт совершили налет три бомбардировщика. Но как и во всех предыдущих случаях, никакого ущерба нам этот налет не причинил.

Находились мы в готовности и 2 мая. На этот раз для обеспечения перехода конвоя было решено предварительно подавить батареи в районе Ино. Прилетел самолет-корректировщик. Установив с ним связь, мы произвели первый выстрел. Летчик сообщил величину отклонения падения снаряда. Последовала корректировка и, сделав еще два выстрела, мы произвели огневой налет. Все артиллеристы действовали отлично, выше любых похвал. Всего 18 фугасных снарядов было израсходовано для подавления неприятельских батарей.

Два дня у нас было «выходных». А с 5 по 8 мая форт ежедневно вел огонь по батареям на Карельском перешейке. Утро 9 мая тоже началось боевой стрельбой — мы вновь обеспечивали переход большого конвоя. На рассвете по конвою ударили орудия из района Вахнола. Наша флагманская ответила немедленно. Заговорили вражеские пушки из другого места. На них обрушились снаряды 312-й батареи. И снова мы не дали противнику повредить ни одного нашего корабля.

В этот день до нас и донеслось радостное известие о взятии Севастополя. На Красной Горке был настоящий праздник. Неизгладимое впечатление на всех производило сравнение: наши держали город 250 дней, [229] а фашисты не продержались и недели после начала штурма.

Форт продолжал жить напряженной боевой жизнью. Таким образом, наши прогнозы относительно того, что окончательная ликвидация блокады может размагнитить людей, к счастью, не оправдались. Красногорцам скучать не приходилось. Северный берег, нависший над заливом, почти ежедневно напоминал о себе.

27 мая многие из нас ходили встречать Николая Новицкого, прибывшего на Красную Горку со своей батареей. Ходил и я. Ведь Коля Новицкий был моим старым однополчанином. Если помнит читатель, мы были с ним в одном дивизионе Выборгского сектора — он командовал батареей на Тиуринсари. После оставления нами Бьёркского архипелага он вместе со всем своим личным составом был направлен на укомплектование 343-й 130-миллиметровой батареи, установленной на Лисьем Носу.

На долю этой батареи, прикрывавшей Кронштадт с тыла и обеспечивавшей перевозки в восточной части Финского залива, выпала славная боевая судьба. Мы часто слышали о ней, читали о ее делах в газетах. За время своего нахождения на Лисьем Носу батарея провела 621 стрельбу, выпустив 7867 снарядов. Она обеспечила переход более чем 130 конвоев из Кронштадта и Ораниенбаума до Ленинграда и обратно. В 369 случаях от ее ударов замолкали и выходили из строя неприятельские батареи.

Враг не оставлял 343-ю батарею в покое. Много раз на нее налетали бомбардировщики. Вражеские артиллеристы выпустили по ней свыше двух с половиной тысяч снарядов. Но батарея жила и сражалась! Это был настоящий боевой подвиг, за который после снятия Ленинградской блокады ее удостоили ордена Красного Знамени. Больше половины бойцов и командиров батареи были награждены орденами и медалями.

Под руководством старшего лейтенанта Новицкого на форт к нам были переправлены все три находившиеся в его распоряжении орудия. Одно из них до этого стояло на временном деревянном основании. Два других были на ПТБАР. Вот об этом-то, мне думается, надо сказать особо.

ПТБАР — это труднопроизносимое сочетание букв, расшифровывалось как полевой транспортер береговой артиллерии. Представлял он собой подвижную платформу [230] с установленным на ней орудием, которая при помощи трактора-тягача могла передвигаться по дорогам от одной огневой позиции к другой. На позиции передний и задний мосты платформы выкатывались, а основание с пушкой опускалось в специально отрытый котлован. На все это, включая рытье котлована, требовалось 5 — 6 часов. После этого орудие могло открывать огонь и вести круговой обстрел.

Первые ПТБАР были созданы в Ленинграде, в 1943 году. В них была вложена смелая и перспективная идея. Полевой транспортер, сохраняя все достоинства берегового орудия, обладал подвижностью, маневренностью, во много раз превосходящими железнодорожную установку, жестко связанную с рельсовой колеей. А это значит, что, имея такие транспортеры, береговая артиллерия могла активнее осуществлять непосредственное огневое содействие войскам, наступающим вдоль приморского фланга, в то же время прикрывая их от ударов кораблей противника с моря. Но полевых транспортеров в то время было еще очень мало.

Впрочем, и позже они не без труда пробивали себе дорогу. Как и все новое, полевые транспортеры встречали сопротивление, наталкиваясь на освященные традицией взгляды, привычные представления и даже на эстетические соображения.

Забегая вперед, скажу, что однажды генерал-майор артиллерии Владимир Тимофеевич Румянцев пригласил меня на испытания береговой батареи на механической тяге. Испытания прошли успешно. Но на совещании комиссии некоторые старые артиллеристы, даже вопреки очевидным фактам, высказывали сомнение в целесообразности принятия батареи на вооружение. Они считали, что транспортеры не обеспечивают достаточной устойчивости орудий, а стало быть, и меткости стрельбы по кораблям (хотя именно у этих транспортеров устойчивость не уступала стационарным пушкам), что батарея недостаточно живуча (будто высокая маневренность не обеспечивала живучести!). К счастью, все эти сомнения, ввиду их явной несостоятельности, не были приняты во внимание.

А у нас весной 1944 года новые транспортеры вызвали большое любопытство, и мы остались высокого мнения о них. [231]

Перевод 343-й батареи на Красную Горку, как мы понимали, был очевидным свидетельством того, что готовится новая крупная операция. Тем более что одной этой батареей дело не ограничилось. Вслед за ней Ижорский сектор пополнился 407-м гвардейским железнодорожным дивизионом под командованием подполковника Г. И. Барбакадзе. Затем прибыли еще две отдельные трехорудийные железнодорожные батареи, одна из которых имела 180-миллиметровые пушки, а вторая — 356-миллиметровые. Первенство в калибре у нас в секторе перешло теперь к ним.

А тем временем вступал в свои права июнь с его белыми ночами — самое прекрасное время года под Ленинградом. Буйно выбивалась из земли трава и даже иссеченные осколками деревья покрылись яркой зеленью. В лесах, где еще в прошлом году гремели взрывы, заглушая все иные звуки, теперь нарушало тишину лишь пение птиц. Тонкий голос жаворонка зазвенел над полями.

В эти дни командирам дивизионов и батарей сообщили, что Ставкой принято решение провести операцию, в ходе которой войскам 21-й армии при поддержке сил Краснознаменного Балтийского флота предписывалось взломать долговременную оборону противника на Карельском перешейке и, развивая наступление на приморском фланге в направлении Выборга, разгромить вражескую группировку.

Началась подготовка к операции, которая получила название Выборгской. Времени в нашем распоряжении было в обрез — чуть больше недели.

Задача перед морскими артиллеристами ставилась сложная. Войскам Ленинградского фронта на пути к Выборгу предстояло прорвать семь оборонительных полос, промежуточные и отсечные позиции, состоящие из мощных дотов и дзотов, преодолеть сопротивление сильных артиллерийских группировок. Все в целом это составляло «новую линию Маннергейма». И флотские артиллеристы должны были разрушить эти сооружения, считавшиеся противником неприступными, подавить вражеские батареи. Все цели находились от нас на значительном удалений. А это требовало исключительной точности корректировки огня, безукоризненной работы связи, высокой четкости и слаженности в работе всех артиллерийских расчетов. [232]

Из 240 орудий калибром от 120 до 406 миллиметров, предназначенных для разрушения долговременных железобетонных укреплений, 175 выделялось из состава береговой и корабельной артиллерии. Вся флотская артиллерия, как и перед операцией по окончательному снятию Ленинградской блокады, для удобства управления была разделена на группы. Всего их было создано четыре. Ижорский сектор вошел во вторую группу в качестве южной ее подгруппы. Для удара по наземным целям на Карельском перешейке наша подгруппа могла использовать 32 орудия калибром от 130 до 356 миллиметров.

Подготовка к операции в общих своих чертах была такой же, что и перед январским наступлением. Так же выверялась техника и отшлифовывалось мастерство людей, отрабатывались действия наблюдательно-корректировочных групп, велась усиленная политико-воспитательная работа.

Поскольку все это представляло собой как бы повторение пройденного, можно было опасаться, что кое-кто из артиллеристов отнесется к подготовке беспечно, с известной дозой самоуверенности: «Мы, мол, только что немцев разгромили в пух и прах, какая ж нам еще особая подготовка нужна?» Но благодаря дружным усилиям и командиров, и политработников таким настроениям не дали возможности проявиться. И подготовка к операции шла интенсивно и споро. Все работали с большим воодушевлением.

К началу операции по фронту Ижорского сектора от Толбухина маяка до деревни Долгово было развернуто 35 наблюдательных постов. В результате каждый дивизион получил группу сопряженного наблюдения из 3 постов, а каждая батарея — из двух. Авиаторы произвели аэрофотосъемку огневых позиций противника в районах Лайвасала — Ино, Вахнола, Райвола и Сейвисте. Для маскировки боевых порядков своей артиллерии в 5 пунктах у нас были оборудованы ложные батареи. С началом стрельбы управляющий огнем мог синхронно со своими выстрелами подрывать мины на одной из ложных батарей. Это должно было затруднить противнику определение по вспышкам истинного места стреляющей батареи.

За оставшееся до начала операции время мы постарались практически отработать стрельбы с помощью [233] самолетов-корректировщиков Ил-2. Для этого нам была выделена 23-я корректировочная авиаэскадрилья. Летчики и штурманы лейтенанты Л. Т. Семечкин, Н, Ф. Королев, П. Д. Кириченко побывали у нас на батареях, ознакомились с организацией ведения огня. Под руководством начальника артиллерии сектора подполковника Анатолия Ивановича Берга прошло совместное тренировочное занятие летчиков-корректировщиков и командиров батарей, на котором мы старались освоить навыки совместной работы.

На форт пришла плановая таблица огня. По выпискам из нее за каждой батареей, участвующей в операции, закреплялись определенные цели.

4 июня Владимир Тимофеевич Румянцев провел военную игру на тему «Артиллерийское содействие войскам 21-й армии, наступающей на Карельском участке фронта». Участвовали в ней все командиры дивизионов и батарей, которым предстояло вести боевые стрельбы по перешейку. На игре присутствовал начальник береговой обороны Краснознаменного Балтийского флота генерал-майор артиллерии Н. В. Арсеньев. После подведения итогов игры он выступил перед нами, отметив имеющие для нас значение особенности операции. Между прочим, генерал рассказал нам о том, что когда в марте нынешнего года комфлота был на приеме у Верховного Главнокомандующего, тот особенно интересовался батареями фортов Красная Горка и Обручев, спрашивал, смогут ли они наносить удары по укреплениям противника на Карельском перешейке. Это придало нам гордости — еще бы, сам Сталин помнит о нас! И конечно, обострило чувство обеспокоенности за успех грядущего дела.

Эту озабоченность, стремление не упустить из внимания ни одной мелочи, высокий душевный настрой — словом, весь сложный комплекс состояния ума и духа, который вмещается в слова «чувство ответственности», всемерно старались развить у каждого бойца. По намеченному политотделом плану проходили партийные и комсомольские собрания. Получали инструктаж агитаторы. Готовились выпуски стенных газет и боевых листков. Политотдел выпустил листовки, посвященные лучшим людям батарей. Некоторые из листовок были весьма обстоятельны, пытались не просто охарактеризовать добрыми словами передовиков, но и на примерах из жизни [234] показать их опыт. Листовки несли достаточное количество полезной информации о приемах работы передовика, да и воспитательное значение их трудно было переоценить. Не один боец, прочтя такое, задумывался: «Вот если б обо мне так написали! А что ж, если постараюсь, может и напишут».

5 июня нас, командиров батарей, вызвал на совещание Григорий Васильевич Коптев, надевший уже погоны подполковника. Мы собрались у него на командном пункте. Командир форта поставил перед батареями боевые задачи. Особенно подчеркнул:

— Огневыми ударами по штабам, командным пунктам, узлам связи и складам мы должны, товарищи, нарушать управление и дезорганизовывать работу вражеского тыла. Очень важно суметь в кратчайший срок разрушить железнодорожные станции Териоки, Райвола и узел дорог у Терисевя, подавить активные батареи противника в полосе особого внимания и надежно прикрыть морские коммуникации Кронштадт — Лавенсари,

С командного пункта мы вышли поздно. Стоял тихий, безветренный вечер, и только с залива слегка тянуло влагой. Настроение у всех было приподнятое. Приближался день полного разгрома врага на берегах Финского залива. А в глубине души у меня шевельнулось немного грустное чувство: «Наступают для форта последние боевые дни. Видно, придется расставаться с ним, как со старым кораблем, отвоевавшим и отплававшим свое».

В тот вечер мы долго рассуждали с Кирпичевым о том, что конец войны не за горами и что мы, наверное, не сразу привыкнем к укладу мирной жизни, будут тут и свои трудности. Но что может быть долгожданнее этих «трудностей» — скорей бы они наступали! Федор Васильевич доказывал, что война должна закончиться уже в нынешнем году. Я спорил: противник еще не обессилел, и чем ближе за его спиной окажется собственная земля, тем ожесточеннее будет он драться. К тому же воюем мы, по существу, одни...

Но через сутки этот мой последний довод отпал: стало известно о высадке союзных войск в Нормандии. Наконец-то открылся второй фронт — настоящий, не какой-нибудь там африканский или итальянский, а в самом что ни на есть тылу фашистского рейха! Восприняли [235] мы эту весть радостно, но в общем-то спокойнее, чем можно было ожидать. Дорого яичко к христову дню, говорят в народе. Если б все это произошло, когда немцы прорвались к Волге! А сейчас мы справлялись без посторонней помощи, и вроде бы неплохо.

Последние удары

В 6 часов утра я вышел из бетонного массива. Солнце еще невысоко поднялось над горизонтом, но его по-летнему яркие